Der Architekt. Без иллюзий
Привередничать не приходилось. Ждать другого борта в Германию? Увольте. Кроме того, я раньше не бывал в Растенбурге, хотя и принимал участие в строительстве комплекса ставки — из берлинского управления, разумеется. Ну что ж, пусть будет Растенбург.
— Переночую здесь, — сказал мне на прощание Лист. — Утром вернусь в штаб. Доброй дороги, Альберт…
He.111 взлетал в кромешной тьме, но оптимизм Найна оправдался. Незадолго до полуночи мы без затруднений преодолели облачный слой и вышли на высоту в четыре километра под звездное небо, взяв курс на северо-запад. Я почти тотчас заснул, не представляя, сколь резкий поворот в моей судьбе готовят предстоящие два дня.
* * *Примерно за час до посадки в Восточной Пруссии меня разбудил штурман и пригласил в кабину — командир Найн оказался любезным человеком, извлек из ящичка возле кресла пилота термос с теплым кофе и бумажный пакет с бутербродами, передал мне. Известил, что полет проходит абсолютно спокойно, погода в отличие от Украины преотличная, скоро мы увидим огни Кёнигсберга по правому борту, а там и до ставки рукой подать…
Щеки горели ярким пламенем — жжется так, будто я выплеснул себе на лицо кастрюлю кипятка. Оно и к лучшему, значит, я зря боялся серьезного обморожения, отходит.
— Наконец-то полностью обустроили аэродром «Вольфшанце», — неторопливо журчал Найн, решив, что в его обязанности входит развлекать высокопоставленного пассажира разговором. А может быть, просто от скуки, ведь кроме капитана, штурмана и меня самого на борту больше никого не было. — Раньше тяжелые машины наподобие «Кондоров» садились в Гердауэне, тридцать пять километров от Растенбурга. Гостей перевозили в ставку «Юнкерсами-52», летный персонал жил в городе, что, согласитесь, не очень удобно. Впрочем, большая часть «Кондоров» нашей эскадрильи так и остается на аэродроме Гердауэна, вы ведь знаете пристрастия фюрера.
— Знаю, конечно…
Гитлер недолюбливал предоставленный в распоряжение рейхсканцлера комфортабельный Fw.200 — отлично помню, как он с отчетливо видимой опаской интересовался у меня и фельдмаршала Мильха, насколько надежен механизм выпуска шасси и велика ли опасность, если таковой не сработает при посадке, — ведь придется садиться на воду?
При всем своем увлечении техническими новшествами фюрер не стремился опробовать их на себе, предпочитая проверенную временем «Тетушку Ю» с жестким креплением шасси. При дальних перелетах, однако, все равно приходилось пользоваться «Кондором».
— Мы дома, — уверенно сказал Найн, кивком указав на россыпь оранжевых и желтоватых огней внизу, за фонарем кабины. — Обязательной светомаскировки в Кёнигсберге нет, русские тут не появляются, а бомбардировщики англичан попросту не дотянут… Господин Шпеер, вернитесь в салон, начинаем снижаться.
Двадцать пять минут спустя He.111 приземлился в «Вольфшанце». Капитан Найн на прощание пожелал мне счастливого пути до Берлина и высказал надежду, что мы еще полетаем вместе — приятно иметь на борту некапризного пассажира.
Я только хмыкнул: да уж, по сравнению с Герингом или надутыми гауляйтерами я, должно быть, смотрелся образцом скромности и ненавязчивости.
Вскоре Герхард Найн стал пилотом моего личного самолета, но давайте соблюдать очередность событий.
* * *— Одну минутку, доктор Шпеер, — дежурный на аэродроме взялся за телефон. Быстро с кем-то переговорил и передал трубку мне, шепнув: — Полковник Рудольф Шмундт на линии…
Шмундт? Прекрасно. Главный адъютант Гитлера вхож к шефу практически в любое время, но сейчас около половины четвертого ночи, скорее всего, фюрер отправится отдыхать.
— Здравствуйте, весьма рад, — для столь позднего времени голос полковника был неожиданно бодрым. — Да, спит. Разумеется, утром я незамедлительно доложу о вашем прибытии. Прислать машину на аэродром? Ожидайте.
Посадочная площадка находилась чуть восточнее ставки, вне особо охраняемого периметра. Если я правильно помню инженерный проект «Вольфшанце», автомобиль должен миновать три закрытых зоны до «Sperrkreis I», где находились собственно резиденция Гитлера, штабной комплекс и несколько бункеров для приближенных. Четверть часа в дороге, с учетом всех проверок. Тем более, что большинство офицеров охраны прекрасно знают меня в лицо, едва ли не во всеуслышание титулуя «любимчиком».
— Ого! — возглас Хайнца Линге, камердинера фюрера, оказался, может быть, и не совсем корректен, но в узком кругу строгий протокол отходил на второй план и блюсти субординацию было необязательно. — Неожиданно, неожиданно! Мне позвонил Шмундт, приказал встретить и устроить. Вы голодны, доктор?
— Не отказался бы от горячего ужина.
— Идемте!
Оберштурмбаннфюрер Линге, круглолицый и добродушный, работал с Гитлером, кажется, с 1935 года, по протекции Зеппа Дитриха. Его официальная должность языком бюрократическим обозначалась как «шеф персонального обслуживания». Сиречь на плечах Линге лежала забота буквально обо всем, обеспечивающем комфортную жизнь в государственных резиденциях, от рейхсканцелярии до Берхтесгадена и «Вольфшанце». Кухня, прачечные, своевременная доставка почты и прессы, вегетарианские продукты, подбор одежды и так далее до бесконечности.
Ума не приложу, как бывший каменщик из Бремена сумел перевоплотиться в идеального камердинера? Кроме того, Линге отличался еще одной редкой особенностью — он не испытывал усталости. После часа-двух сна выглядел свежим и отдохнувшим, всегда всё успевал и был изумительно внимателен к любым мелочам. Не слишком щедрый на похвалу Гитлер называл его «добрым волшебником», и в правоте фюреру не откажешь.
— Гостевую комнату в западном крыле вам немедленно подготовят, — Линге поставил передо мной поднос с разогретым ужином, сотрудники столовой давно ушли отдыхать. — Простите, доктор Шпеер, меню несколько ограничено. Вино?
— О нет, благодарю, — ответил я. «Ограниченность» предложения выражалась в венском шницеле, зеленом горошке, листьях салата и картофельном пюре с соусом. — У меня в настоящий момент осталось всего два желания, горячая ванна и мягкая постель.
— Ванна наполняется, я сразу дал распоряжение прислуге, — чуть отвлеченно произнес Линге, уставившись в потолок. Так с ним всегда случается, когда поставлена очередная задача, которую следует разрешить не просто незамедлительно, а вот сию же секунду. — Разумеется, бритвенный прибор! Или вам прислать утром парикмахера?
— Я бреюсь самостоятельно с пятнадцати лет, Хайнц. Увы, собственная бритва, которую я вожу в саквояже, после недели в России и впрямь затупилась.
Линге исчез, будто растворившись в воздухе. Ну да, магия.
По сравнению с консервами, употреблявшимися «Стройштабом» в вагоне на Днепропетровском вокзале, ужин показался мне восхитительно вкусным. Снова примчался Линге, сказал, что «всё устроено» и, попутно вынув из кармана серого кителя блокнотик, доложил:
— В ставке находится генерал от инфантерии Рудольф Герке, начальник военно-транспортной службы Вермахта. Назначить встречу? Думаю, вам найдется, что обсудить, господин Шпеер.
— Как вы умудряетесь?!
— Мельком слышал позавчера, будто генерал как можно скорее желал увидеться с вами в Берлине по возвращении из инспекции в Рейхскомиссариат, — как ни в чем не бывало пожал плечами камердинер, — ничего сложного.
— Назначайте, — махнул рукой я. — Разбудите в восемь.
— Как будет угодно. Вы закончили с ужином? Тогда остается исполнить прочие желания: спальная комната, ванна, бритвенный прибор. Чистое белье. Прошу за мной.
И усмехнулся хитро.
Утренняя беседа с Герке и командующим железнодорожными войсками генерал-лейтенантом Отто Вилем оказалась безрадостной — военные не хуже меня знали, какова обстановка на Востоке.
— Реорганизации, реорганизации, — брюзжал Рудольф Герке. — Зачем? Месяц назад фюрер переподчинил Управление железных дорог на Востоке Имперскому министерству транспорта, что внесло еще большую неразбериху! Я не хочу сказать, что министр Юлиус Дорпмюллер дилетант, однако он слишком плохо знаком с реалиями России! В моем ведении остаются лишь три дирекции полевых железных дорог и военное управление в Варшаве, не способное наладить приемлемого сотрудничества с гражданской службой Рейхсбана!