Песнь крысолова
Видимо, Крупке заносил сюда что-то для себя, и когда подчищали его кабинет, эту узкую записную книжку не заметили.
Пролистываю страницы и вижу: «Родика Эдлер – 6 ноября, 7:45, Берлин. Палата 325899–23. Цикл не закрыт».
Это дата и время ее рождения. Я проглядываю другие записи, и от фамилий берет легкая дрожь. Здесь были дети очень известных людей. Не только из Германии. Значит, и крысоловов много. Кто-то регулярно делал эту работу в Дании, Чехии и Голландии. Некоторые циклы не закрыты.
– Нам нужно в эту палату… Мы проходили мимо нее.
– Но там нет твоей сестры. Как вообще кого-либо.
– Я должна увидеть, где она жила.
Джей Пи забирает у меня блокнот, недоверчиво листая страницы. Прежде чем мы выходим, я замечаю что-то необычное под стружками бумаги на полу. Разворошив их носком сапога, вижу следы грязных детских ног.
– А ну-ка…
Мы с Джокером как одержимые начинаем расчищать пол. Здесь было по крайней мере десять детей. Отпечатки засохли, размылись, но это не меняет факта их присутствия. Следы ведут к креслу. Затем выходят в коридор. Запоздало мы видим нечеткую цепь, незаметно волочащуюся и по темно-серому полу снаружи.
– В общем… тут ходят дети, – изрек неумело сформулированную мысль Джей Пи, но в ней отражена суть.
Дети из камер вышли наружу. Пришли к главному врачу. И ушли. Куда – неизвестно. Возможно, следует обыскать все вокруг здания.
– Зверь… ты… что-то можешь понять? Куда пропал врач? Почему дети здесь были? – взволнованно спрашиваю я.
Он, конечно, не видит следов, но уже полчаса к чему-то напряженно принюхивается.
– Они все еще здесь, – следует странный ответ.
– Дети?! – чуть ли не хором спрашиваем мы с Джей Пи.
Неуверенный кивок. Зверь к тому же добавляет:
– Они никуда и не уходили.
– Но ты говорил, что живых тут нет?!
– Они не живые.
Почему-то тишина кажется особенно громкой. Мы смотрим на тусклые лучи солнца, проходящего сквозь пыльное окно, осознавая, что сейчас еще день. Я протягиваю Зверю блокнот.
– А владелец этой вещи… ты можешь его почувствовать? Он… здесь?
Зверь деликатно берет в руки блокнот, склоняет к нему голову и мелко вздрагивает. Затем снова кивает.
– Снаружи.
Атмосфера запустения вокруг вдруг становится слишком засасывающей. Здание точно замыкает нас в заколдованный круг.
* * *
Наши шаги снова эхом наполняют пустые коридоры. В голове несутся обрывки панических мыслей.
Они все здесь. Все еще.
Они и не пропадали.
Почему же мы их не видим?
Ее палата мало чем отличается от других. Привинченная к полу кровать, цепи, неопорожненные горшки. Судя по отметинам на матрасе, она и не росла. Здесь спала семилетняя девочка. Четырнадцать лет подряд.
Пальцы безотчетно касаются всего, что ей принадлежало. Стены. Железный стол. Миска…
Родика? Ты меня слышишь?
Я пришла.
Не понимая зачем, я начинаю обыскивать каждый миллиметр гадкой палаты. Здесь должно быть что-то. Что-то… для меня.
Это убеждение ничем не обосновано.
– Санда, ты чего? Что ты ищешь?
Я не отвечаю и прощупываю плитку на полу. Она стоит плотно. Затем переключаюсь на кровать и переворачиваю матрас. Внезапно вижу меж пружин свернутую в трубку тетрадь, и из нее выпадает огрызок карандаша. Я прислоняюсь к стене и открываю первую страницу:
Дневник Родики Эдлер
Это я
На первой странице рисунок девочки в белом платье, напоминающем больничную ночнушку. Я узнаю ее почерк. Ее манеру рисования. Эти вытянутые линии и прыгающую штриховку. У девочки огромные, закрашенные черным глаза. Она всегда рисовала людей как гуманоидов. Достаю из кармана смятую анонимную записку, неизвестно как оказавшуюся в моем почтовом ящике, и прикладываю к тетради. Разлиновка и желтоватый окрас совпадают один в один.
Затем я начинаю читать.
Мне семь лет. Доктор сказал, что мне всегда будет столько.
Я не знаю почему.
Перелистываю и вижу новый рисунок. У девочки на ногах кандалы. Кучерявая цепь бежит к оскаленному чудовищу в белой шапке, на которой нарисован крест.
Я живу одна. Доктор приходит, чтобы взять у меня красное.
Здесь не дают сладкое.
Вообще здесь ничего нет.
Хочу домой.
На другой странице что-то непонятное и черное, но в нем прорисовано множество пар глаз.
Кого не видно.
Далее нарисована большая девочка-гуманоид с черными волосами и грустным ртом.
«Санда», – выведено корявыми буквами.
Санда сказала, что ненавидит меня. Но я знаю, что она придет.
Санда заберет меня. Нужно ждать.
Опять изрисованная чернотой страница. Ничего на написано. На соседнем листе – очередной маленький абзац:
Если доктор будет мертв, он не придет сюда больше.
Крис сказала, что надо его съесть.
Мы были на осмотре. Он брал красное у меня, а сестра у Крис.
У Крис получилось начать есть.
Все было красное.
Доктор разозлился и удалил ей зубы.
Он сказал, что это ждет нас всех.
Мне тоже выдрали два зуба как предупреждение.
Мне так больно.
На странице бурые капли, и меня начинает трясти. Я не знаю, как это прекратить.
Начинаю забывать.
Не помню лица мамы и папы.
Хотя они только притворялись моими мамой и папой.
Еще я забыла номер нашего дома.
Я спросила доктора, почему я здесь.
Он сказал, потому что у меня никого нет, и я должна служить клинике.
Мне кажется, он врет. Я помню Санду.
Она уже близко.
Когда она придет, доктора не станет.
И мы пойдем домой.
Это последняя страница. Дальше тетрадь была пустой.
Похоже, она вела этот дневник только первое время. Потом… либо карандаш затупился, либо она все забыла.
Я поднимаю голову и вижу, что Джей Пи все это время стоял рядом, читая страницу за страницей.
– Санда… пожалуйста, не ведись. Ты знаешь, кто она.
Я кивнула, но внутри все покрылось инеем. Она не считала их родителями и никогда, судя по всему, не чувствовала вины за содеянное. Эти строки стали коротким и печальным откровением о том, как она ощущала мир. Подменыш – меньше, чем человек. Но все, что произошло, кажется мне несправедливым не только по отношению к Эдлерам.
К ней тоже.
Джей Пи выглядит растревоженным и почему-то нервно крутит головой.
– Пошли отсюда. Поищем Крупке. И остались еще подвальные помещения. Мне здесь уже нехорошо.
– Ты вспотел, – замечаю я.
Он нервно усмехнулся и двинулся прочь. Зверь, стоящий все это время в проходе, так и не пересек порог комнаты.
– Эй, – я касаюсь его локтя. – Ты чувствуешь… того, кто здесь был? Родику? Она… в клинике?
В ответ получаю кивок.
– И… где она?
– Зверь не знает, – с промедлением говорит он. – След во всем здании. То, что здесь жило, сейчас где-то снаружи.
– То есть на улице?
– Нет. Вне того, что тут. Но вокруг нас.
– Полная морис-сендаковщина, – комментирует из коридора Джокер.
В здании остается последнее неисследованное нами помещение – подвал. Спуск проходит в полумраке, не все лампочки работают. Потолок и стены покрыты сетью странных красных прожилок. Ржавчина или особый вид плесени… Но кажется, что мы идем по чьим-то внутренностям и что здание живое.
Внизу имеется тяжелая железная дверь, которая, к счастью, открыта. Иначе мы тут долго возились бы, если вообще умудрились бы попасть внутрь.
– Ну-ка… – выглядит заинтересованным Джокер, просовывая в расщелину любопытную физиономию.
Зверь ведет себя так же, как и в палате Родики. Стоит на пороге и не смеет пересечь его. Я осторожно ступаю первой и нашариваю на стене выключатель. На потолке загорается тусклый ряд ламп.