Что-нибудь светлое… Компиляция (СИ)

— Нет, Тами не глухонемая, она прекрасно слышит и разговаривает… когда хочет.
— Когда хочет, — повторил Игорь.
— Тами слепа от рождения.
Фанни потянула Игоря за рукав, а он сопротивлялся, сам не зная почему: ему хотелось стоять здесь и смотреть; ему казалось, что он никогда не видел таких красивых женщин, таких больших, ясных и выразительных глаз… и только тогда до него дошло.
— Слепа? — переспросил он пораженно. — Но…
— Взгляд? Поражает, верно? Тем не менее…
Игорь точно знал, что эта женщина, Тами, только что увидела в его душе многое из того, что он, возможно, от себя скрывал. Она теперь это знала, и он знал, что она знает. Взглядом можно сказать столько, сколько не скажешь за час проникновенного разговора. Только потому он и счел возможным… уместным… правильным… спросить, не хочет ли она пить… и вообще.
Тами. Красивое имя. Красивая женщина.
— Пойдемте, — Фанни все еще крепко держала Игоря за локоть и подталкивала в сторону холла, отделявшего северное крыло здания от южного. — Вы хотели спросить об отце? Динамики никакой, и это, вообще-то, неплохо, вы же понимаете. Динамика в его состоянии может быть только отрицательной…
— Мне показалось, — Игорю хотелось выдать желаемое за действительное, — что папа сегодня узнал меня, он сказал что-то вроде: «Сынок, ты неплохо выглядишь».
— Может быть. Это ни о чем не говорит в его состоянии.
— Я понимаю. Хотел спросить… Эта женщина, Тами…
— Она не любит, когда с ней заговаривают чужие. Не делайте больше этого, пожалуйста.
— Простите, я не знал… Слепая, вы сказали? Она…
Он затруднялся задать вопрос.
— Почему она здесь, вы хотели спросить? Множество слепых в ее возрасте живут с родными и даже одни. Справляются.
— Сколько ей лет? — перебил Игорь, удивляясь своей настойчивости. — Мне показалось, не больше сорока.
— Сорок три. Они обычно выглядят моложе своих лет, хотя чаще умирают молодыми.
— Они?
— Аутисты.
Вот оно что! Отрешенность, руки, живущие будто сами по себе…
Решив, что сказала достаточно, Фанни оставила Игоря посреди холла и поспешила в южный корпус. Игоря она знала третий год, с того дня, когда он привез в «Бейт-Веред» отца, с которым уже не мог справиться сам. Знала, что он научный работник, кажется, физик, да, точно физик, работает в Технионе. Владимир Тенцер, его отец, пять лет назад похоронил жену, несчастный случай, и вскоре у него начались проблемы с памятью — ранняя стадия Альцгеймера. Слишком ранняя: Владимиру, работавшему в химической лаборатории Водного управления, не было тогда и шестидесяти. Сын возился с отцом три года, но у него, видимо, оказалось своих проблем достаточно…
Игорь опустился на диван, рядом с двумя стариками: женщина кормила мужчину йогуртом, подбирая ложечкой остатки из баночки, а тот что-то ей говорил и есть не хотел. Это были — Игорь узнал обоих — Рут и Гай Варзагеры, обоим за восемьдесят, оба бывшие кибуцники, всю жизнь проработали на апельсиновых плантациях и в «Бейт-Веред» ушли вместе, пенсия позволяла. Смотреть на стариков было и жалко, и замечательно: как они ухаживали друг за другом, как друг друга поддерживали, когда шли, качаясь, по коридору…
Дожить бы до их лет.
Тами. Игорю хотелось узнать больше об этой женщине. Как она-то здесь оказалась? Разве в хостелях есть отделения для аутистов? Может быть. Игорь никогда этим не интересовался. И никогда не думал, что у слепых могут быть такие живые глаза. Он знал, что Тами… красивое имя… видела его, заметила в нем то, что он… похоже, мысль его двигалась сейчас по кругу, и Игорь тряхнул головой, отчего почему-то сразу понял, что представляло собой вязанье в руках Тами. Женщина вязала фракталы. Фигурки переходили сами в себя, уменьшаясь, повторяясь и уходя в глубину материала.
Как она могла? Не видя, только ощущая пальцами? Аутистка. Игорь мало что знал о людях с этим… как правильнее сказать… недостатком? Болезнью? Свойством организма? Он помнил фильм «Человек дождя», великолепную игру Дастина Хофмана. Видел — мельком, правда — фильм об аутистах на канале документального кино. Много лет назад читал о детях-аутистах и решил, что все аутисты — дети. Персонаж Хофмана выглядел реальным, но все равно фантастическим — взрослого аутиста можно сыграть, но… Почему он тогда не сопоставил, ведь дети-аутисты вырастали, и что-то с ними происходило.
 
Но они, по крайней мере, видели.
* * *
— Извините, Фанни, — сказал Игорь. — Я все думал о той женщине… Тами, да? Ее вязанье. Она не видит, вы сказали. Но вяжет она фигуры, которые и зрячий не всякий понимает и может представить. Фракталы.
— Что? — Фанни шла по коридору, толкая перед собой тележку с простынями и наволочками, нужно было заменить постели в трех крайних комнатах.
— Узор, который вяжет Тами, — пояснил Игорь. — Фигура будто уходит в себя, повторяет себя еще и еще.
— Я не знала, что это так называется. Тами все время вяжет эти… как вы сказали? Разные. И цвета она выбирает… это так странно… у нее всегда несколько мотков ниток разных цветов, и она берет, не глядя, конечно, ощупывает пальцами, но никогда не путает. И от этого занятия ее не оторвать. Аутисты — они все такие… — закончила Фанни с извиняющейся интонацией. И добавила:
— С ними трудно. Но ничего… когда привыкаешь.
— Что вы делаете, если у нее кончаются нитки или она заканчивает что-то вязать? Ведь она не может вязать бесконечно одну и ту же вещь?
— Томер, медбрат, покупает ей каждую неделю несколько мотков разного цвета.
— Она понимает, что…
— Разного? Да. Не знаю как, чувствует пальцами. Томер пару раз приносил нитки одного цвета. Она бросала мотки на пол, раздражалась, как-то устроила истерику, еле успокоили.
— А когда заканчивает или…
— Я не знаю, как она понимает, что вещь закончена, — Фанни посторонилась, пропуская коляску, в которой сидел грузный старик, бросивший на Игоря сердитый взгляд и что-то визгливо ему крикнувший, но санитар, везший коляску, шел быстро, и Игорь не расслышал сказанного. — Она вдруг бросает вязанье на пол, будто вещь становится ей неприятна, будто на ней грязь… и, если ниток в мотках еще много, сразу приступает к новому вязанью.
— А то, старое? Что делают с ним?
— Что с ним делать? У нее под кроватью стоит коробка. Томер складывает туда, потому что время от времени, обычно по ночам, она опускает с кровати руку, нащупывает коробку, достает вязанье и перебирает пальцами. Наверно, это ее успокаивает. Когда коробка заполняется, Томер выбрасывает тряпки, не все, но большую часть, чтобы было место для новых. Так продолжается много лет.
— Она у вас…
— Я начала работать в «Бейт-Веред» в девяносто втором, Тами уже была здесь. Мне кажется, она тут с детства, но я специально не интересовалась. Простите, Игор, мне нужно…
— Извините, что отнял у вас время.
Он догнал Фанни, когда она входила в пустую комнату в конце коридора.
— Простите еще раз. Можно ли… Я хотел бы взглянуть…
— Я подумала, что вы захотите, — улыбнулась Фанни. — Если вы подождете полчаса, я закончу здесь и отведу вас к Томеру. Иначе он не станет с вами разговаривать. Сама я в северном корпусе не работаю, так что…
— Да, если можно.
Ожидая Фанни, он вернулся в северное крыло — в закутке, где недавно была Тами, беседовали двое врачей, одного Игорь знал: психиатр из «Абарбанеля», приходивший раз в неделю консультировать коллег по поводу особых случаев. Он и отца как-то осматривал. «Вы должны понять, — сказал он потом, — что максимум возможного — поддерживать состояние больного, точнее — минимизировать скорость угасания мозговых функций». Игорь и так это знал. Надеялся услышать что-то другое. Перестал надеяться. «Странно ведут себя современные врачи», — думал он потом. Прежде врач поддерживал в пациенте надежду — ради этого порой обманывал, не сообщал о характере болезни. А сейчас принято говорить правду — и больному, и родственникам. «Неизлечимо, можем только минимизировать…» Игорь старался обходить доктора… да, Гринштейн его фамилия… доктора Гринштейна стороной, а если доводилось случайно встретиться в коридоре, то опускал взгляд и сквозь зубы здоровался. Это было неправильно, но ничего поделать с собой Игорь не мог.