Что-нибудь светлое… Компиляция (СИ)
— Постараюсь к восьми, — поняв, что жену не обмануть, а если Наташа успела переложить аппарат в правую руку, то разговор будет долгим, Беркович сказал поспешно: — Извини, я в машине. У меня только короткий разговор со свидетелями.
Короткий, да…
Подъезжая к дому Альтерманов, он увидел перед подъездом полицейскую машину, в которой дремал не знакомый Берковичу патрульный, а чуть поодаль — группу репортеров, дожидавшихся добычи, как кондоры, медленно вертевшие головами из стороны в сторону. Увидев вышедшего из машины Берковича, парень-оператор поднял камеру, а девушка-репортер выхватила из дорожной сумки микрофон. Опустив голову, Беркович быстро проскочил «обстреливаемое пространство» и взбежал на третий этаж. Дверь в квартиру Альтерманов была распахнута, на площадке курили трое мужчин, в гостиной сидели на диване и придвинутых к нему стульях женщины, разводя свои женские пересуды. Увидев Берковича, все смолкли и принялись разглядывать старшего инспектора, будто он был убийцей, имевшим наглость явиться в дом, который он недавно оставил без кормильца. Рину и Лею Беркович нашел в спальне, они сидели на кровати, обнявшись, Лея плакала, а Рина смотрела перед собой, ничего и никого не видя. Она и на появление Берковича не отреагировала. Старший инспектор осторожно прикрыл дверь, услышав движение в кухне. Там, упершись руками в кухонный столик, стояла женщина лет тридцати пяти, массивная ширококостная блондинка с большой грудью, пышной прической и крупными чертами лица. Родственница?
— Опять полиция? — раздраженно встретила она Берковича. — Послушайте, дорогой, почему хотя бы сегодня не оставить Рину в покое? И еще эти с телевидения. Как кондоры какие-то!
Беркович мимолетно удивился тому, что сравнение с кондорами возникло у него и этой женщины одновременно, но его раздражали манеры некоторых соотечественников, полагавших, что «со своими», даже если это полицейские, можно разговаривать в более развязном тоне, нежели с «местными», к которым люди этого сорта обычно относились с легким презрением, но в разговоре всегда были уважительны и даже приторно вежливы.
— Вы кто? — спросил Беркович, оставив обходительный тон на будущее. — У вас есть документы? Покажите, пожалуйста.
Женщина возмущенно пожала плечами, но перечить не стала, достала из большой красной сумки, висевшей на спинке стула (утром на этом стуле сидела Лея, — отметил Беркович), портмоне, извлекла, порывшись, удостоверение личности и бросила на стол с таким видом, будто это был компрометирующий ее документ.
Мария Вайншток, 1974 года рождения.
— Кем приходитесь семье Альтерман? — сухо спросил Беркович, отодвинув удостоверение на центр стола и достав из сумки бланк протокола.
Тон и бланк подействовали. Мария поджала губы и сказала:
— Жена друга.
— Друга Натана или?.. — уточнил Беркович, не ожидая, что его невинный вопрос вызовет неожиданную бурю.
— Черт возьми! — воскликнула женщина и опустилась на стул напротив (утром на этом стуле сидел старший инспектор). — Как вам могло прийти в голову, что мой муж мог быть другом Рины? Вы всегда так думаете о людях? О друзьях?
— Как зовут вашего мужа? — спокойно спросил Беркович, гася возможные последствия предыдущего вопроса.
— Григорий. Это имеет значение?
— Григорий, — повторил Беркович и нацарапал несколько слов на бланке протокола, — и Мария Вайншток. Давно знакомы с Альтерманами?
— Лет шесть. — Мария пришла, наконец, в более или менее равновесное состояние. Она больше не видела в полицейском врага — скорее, удивительное существо, сумевшее в нелегких условиях абсорбции освоиться настолько, что стало частью государственной системы. К таким людям следовало относиться если не с уважением, которое они еще должны были заслужить, то с той обходительной вежливостью, с какой обычно «понаехавшие» относятся к местным или, как правильнее сказать, «аборигенам».
— Как вы узнали о трагедии?
— Рина позвонила.
— Во сколько? — Берковичу было важно знать, когда Рина начала обзванивать друзей и знакомых — до его прихода или после.
— Не помню. Часов в двенадцать, наверно.
Значит, после.
— Ваш муж на работе?
— Мой муж в зарубежной командировке, — с некоторой долей издевки сказала Мария.
— Вот как? Кто он по специальности?
— Физик, работает в Тель-Авивском университете.
— Цель командировки?
Это имеет значение? — спросила Мария высоко поднятыми бровями. Беркович молча ждал.
— Конференция в Гамбурге.
— Когда вернется?
— Послезавтра, в пятницу, перед началом субботы.
Придется и Вайнштоку задать несколько вопросов, хотя он точно не мог иметь к смерти Натана никакого отношения. Хотя… Надо проверить — что если Вайншток вчера, скажем, вернулся в Тель-Авив, а сегодня опять вылетел в Гамбург? Маловероятно, конечно, настоящий убийца вряд ли станет поступать так опрометчиво…
Беркович вытащил из сумки пакет с «вещдоком» и положил на стол. Он еще не сказал ни слова, а Мария резко наклонилась вперед, хотела взять пакет, но Беркович аккуратно отвел ее руки, покачал головой, и женщина принялась всматриваться в острые грани, пытаясь, видимо, разглядеть на них следы крови. Конечно, Рина рассказала подруге, чем был убит ее муж. Орудие убийства — как интересно! Но Беркович уже понял — Мария никогда прежде этого предмета не видела.
— Что это? — спросила она, разыгрывая неведение.
— Этим предметом был убит Натан. Видите острые грани?
— Кошмар какой… — Мария была искренне шокирована, Берковичу даже показалось, что она вот-вот вскочит и побежит в туалет, лицо ее сначала покраснело, а потом стало белым.
— Вам знаком этот предмет?
Мария замотала головой.
— Никогда не видела, — сказала она хрипло. — Это… какая-то пародия… дикая.
— Пародия?
— Похоже на куклу, верно? Голова, руки, ноги… уродливое все… Зачем было руки-ноги оттачивать так, будто…
Она не придумала слова для сравнения и замолчала.
— Вы с мужем часто бывали в гостях у Альтерманов? — спросил он, демонстративно отодвинув лист протокола.
— С мужем? — Мария едва заметно пожала плечами. — С мужем — нет, не часто.
— А без мужа?
Черт возьми, — сказал ее взгляд, — вам-то какое до этого дело?
— Вообще не приходила, — сказала Мария так тихо, что Берковичу пришлось наклониться над столом, чтобы расслышать каждое слово. — Гриша и Натан — приятели, им было о чем говорить. А я…
Она помедлила, раздумывая, о чем стоит говорить полицейскому. Решила, что можно сказать, все равно докопается, если ему приспичит.
— Муж приходил обычно без меня.
Когда Натана не было дома? — мелькнула у Берковича мысль, и, похоже, Мария поняла, что следователь может из ее слов сделать неправильный вывод, потому что тут же добавила:
— У Гриши свои дела с Натаном. То есть не дела — интересы. Даже не интересы, а я бы сказала — увлечения. Мужские дела, в общем. Они о науке рассуждали. Вы знаете, что дома… в Ростове, я хочу сказать… Натан работал в биотехнологической лаборатории, а здесь…
А здесь он перебивался случайными заработками, чаще всего по-черному. И что было причиной того, что «в люди» Альтерман не выбрался? Незнание языка? Неумение налаживать контакты? Отсутствие пробивных способностей? Просто невезение? Могло быть все, что угодно, и все вместе. Берковичу в свое время повезло — как немногим. Приехал он в Израиль с родителями, которым не удалось здесь проработать и дня. Отец был «там» старшим инженером на фабрике, мать — бухгалтером, и куда они могли устроиться, не зная языка, который, к тому же, не очень старались выучить, ссылаясь на возраст и отсутствие лингвистических способностей? Может, потому отец так быстро ушел… Беркович не любил вспоминать первые годы, когда он и сам думал, что приехали зря, все чужое, и в школе у него поначалу были проблемы, хотя язык-то как раз пошел у него легко, но не языком же единым жив человек.
— Вашему мужу все-таки удалось устроиться в университете.