Мороз и ярость (ЛП)

Что я знаю о Аиде и Подземном мире? Я набираю полные легкие воздуха, в голове немного проясняется. Я все еще устала, и мое тело вялое, но мои мысли, по крайней мере, немного прояснились. Сухая трава хрустит под ногами, когда заканчивается брусчатка. Это не сразу бросается в глаза, но через несколько минут я замечаю отсутствие щебечущих насекомых или трелей птиц. Кора на деревьях шелушится, и земля устилается ковром листьев, несмотря на то, что сейчас лето.
Возможно ли, что вход в Подземный мир находится где — то поблизости? Я ломаю голову в поисках каких — либо подробностей о владениях Аида. Когда я была в шестом классе, нам нужно было выучить основной пантеон Богов. Был проект продолжительностью в целый семестр, где мы исследовали их сильные стороны, их магические способности и любые символы, которые их представляли. Я сделала свой доклад про Ареса, что, оглядываясь назад, отчасти иронично.
Технически, Аид не является частью Пантеона, но является своего рода почетным членом. Я имею в виду, он был одним из первых олимпийцев. На него просто не обращают внимания, потому что по большей части он прячется в Подземном мире. Ходят слухи, что его не усыпляли с другими Богами. Общеизвестно, какие боги спали, а какие избежали этой участи. Большинство из тех, кто бодрствовал, были второстепенными богами, которые скрывали свою истинную природу от мира.
Джессика Салливан выполнила свое задание про Аида. Понятия не имею, почему я это помню, потому что я не могу вспомнить ничьего другого отчета. Я также знаю, что тополь — один из символов Аида. Я окидываю взглядом окружающий меня лес, полный высоких деревьев, покрытых шелушащейся белой корой.
Возможно ли вызвать Бога? Если да, то этому нас не учат в государственной школе. Я сильно сомневаюсь, что Боги были бы в восторге, если бы люди взывали к ним направо и налево из — за глупой ерунды. Если я приведу сюда Аида, он разозлится? Он мог бы просунуть руку прямо мне в грудь и вырвать мое все еще бьющееся сердце, если бы захотел.
Я провожу пальцами по шершавым стволам деревьев, гадая, не требует ли Аид кровавого жертвоприношения, чтобы привлечь его внимание. Мой большой палец зацепляется за шершавый кусок дерева, рассекая кожу.
— Черт, — шиплю я, отдергивая руку и посасывая окровавленный палец. Сбоку от дерева размазано еще больше крови.
— Привет, Аид. Это считается кровавым жертвоприношением? Ты не хотел бы прийти и поговорить со мной? — Я чувствую себя идиоткой. Я даже не знаю, зачем я утруждаю себя разговорами вслух. Я должна просто вернуться в дом, лечь и проспать следующие двенадцать часов.
— Ты же знаешь, что обычно это не сработало бы.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть, когда оборачиваюсь и нахожу Аида, прислонившегося к одному из тополей. Он одет в джинсы и футболку, все еще со щетиной в стиле «пятидневный тени» и с совершенно растрепанными черными волосами.
— Что бы не сработало? — Я провожу пальцем по порезу на большом пальце, хмурясь от того факта, что он все еще кровоточит. К настоящему времени все должно было зажить, по крайней мере, немного. На самом деле, мое колено и ладони все еще болят после того, как я поцарапала их сегодня утром. В моей голове звенят тревожные звоночки, но слишком много всего происходит, чтобы я могла понять, почему это проблема.
— Ты не можешь призвать меня, как дрессированную собаку. — В словах Аида чувствуется укор, но его поза остается расслабленной. Обычно я намного лучше разбираюсь в людях, но я не знаю, как разобраться в двух противоречивых реакциях.
Мои губы приоткрываются, пока я пытаюсь придумать подходящий ответ. — Честно говоря, я не думала, что это сработает. Тогда почему ты здесь?
— Я услышал, как ты звала меня, и решил посмотреть, что происходит с любимой чемпионкой моей жены. — Аид усмехается, его тон становится легче. Луна продолжает выглядывать из — за облаков. Луч лунного света падает на Аида, находя его среди деревьев. Его глаза сверкают на свету, но затем облака сдвигаются, и иллюзия исчезает. Потому что так и должно было быть, игра света.
 
— Ты слышишь, когда тебя зовут? Это, должно быть, раздражает. — Почему я разговариваю с Аидом так, словно мы старые друзья? Это ошибка.
Аид вскидывает голову и отталкивается от дерева. Он приближается ко мне медленными шагами, как будто боится, что я ринусь прочь, как испуганный олень. Как будто у меня нет мужества противостоять Богу. Мое эго сдувается, как лопнувшая шина, когда он поднимает руку, и я вздрагиваю. Это быстро превращается в гримасу, когда Аид приподнимает бровь, глядя на меня.
— Можно? — Аид указывает на мою грудь, и я морщу лицо, прежде чем передумаю. Я думала, Персефона была его единственной настоящей любовью. Что это за херня? Кроме того, он спрашивает разрешения пощупать? Это одновременно тактично и странно. Я не знаю, что сейчас чувствовать.
Глаза Аида сканируют мое осунувшееся лицо, и лающий смех разносится по лесу. От этого звука мой гнев закипает чуть сильнее, что очень плохо. Я сосредотачиваюсь на своем дыхании, отталкивая жар несправедливости, и говорю своей Фурии успокоиться. Мы не хотим связываться с Аидом.
— Твое ожерелье, Рен. — Его ухмылка лукавая, когда он цепляет цепочку пальцем и приподнимает амулет с моей груди. Мое облегчение наступает мгновенно, хотя это не должно иметь значения. Я всегда думала, что Боги — ужасные существа. Так какая разница, если Аид подтвердит это мнение? Думаю, да.
— Фух, я думала, мне придется пнуть тебя по яйцам в честь Персефоны. — Несмотря на то, что мы встречались всего один раз, это абсолютная правда. Все знают, что это настоящая история любви. Я могу быть скептиком, когда дело доходит до большинства вещей, но я хочу верить, что любовь побеждает все.
Аид ухмыляется мне, ничуть не обеспокоенный моей угрозой. — Мне придется сказать ей это. Она будет так довольна, что ты защищаешь ее сердце.
Это… странно. Аид все еще держит мой кулон, удерживая нас намного ближе, чем я могу с уверенностью утверждать, что мы с Богом Подземного мира должны быть. От его тела исходит холод, вокруг него гудит энергия, как будто я нахожусь слишком близко к электростанции. Это не неприятно, но в это трудно поверить.
— Когда — то я знал кое — кого, у кого было точно такой же кулон. — Голос Аида мягкий, он нахмурился. Он выглядит погруженным в воспоминания. Я хочу знать, у кого, но не осмеливаюсь спросить.
Я тяжело сглатываю, наши взгляды встречаются, когда невысказанные слова повисают в воздухе. Мои плечи ноют, пространство между ними зудит и горит. Я не знаю, угрожает ли мне Аид, или он намекает, что знает мой секрет. И то, и другое плохо. Мое сердцебиение учащается, а дыхание застревает в груди. Я почти требую, чтобы он рассказал мне, что ему известно, но затем Аид поднимает голову и хмурится. Его глаза пробегают по моему лицу, и он отступает на шаг, позволяя кулону упасть обратно мне на грудь.
— Как у тебя дела на Играх?
И это все? Просто так Аид меняет тему. С чего бы ему так легко отделываться от меня? Моя бабушка однажды сказала мне, что давным — давно существовала связь между Фуриями и Аидом. Она не сообщила мне подробностей, но если он знает, кто я, то это потому, что я не первая Фурия, которую он встречает? Я не могу спросить его ни о чем из этого, не раскрыв секрета, который скрывала всю свою жизнь. И все же я хватаюсь за его вопрос, как за спасательный круг, благодарная за повод сменить тему.
— О, ты знаешь, настолько хорошо, насколько может быть, когда меня заставляют участвовать в Играх против моей воли, — говорю я, пожимая плечами. Боги, мне следовало бы держать рот на замке, но Аид обезоруживает меня. Я чувствую себя комфортно рядом с ним.
Брови Аида хмурятся, когда он смотрит на меня так долго, что я, наконец, выпаливаю: — Что?
— Разве ты не вызвалась добровольно участвовать в Играх? — Он выпрямляется, чтобы больше не прислоняться к дереву. Сейчас он не выглядит расслабленным.
У меня отвисает челюсть. Дерево поддерживает меня, грубая кора впивается в плечо. Я все еще чертовски устала, и этот разговор истощил мою умственную энергию. — Если под добровольцем ты подразумеваешь, что меня поймали на улице по дороге домой с работы примерно с шестьюдесятью другими людьми, которые занимались своими делами, тогда конечно.