Жрица Итфат + Тафти жрица + Трансерфинг реальности. Ступени I, II, III, IV, V

– Я играла в спектакле, который одновременно снимался, и там еще были зеркала кругом…
– Вот! Помнишь цепочку: жизнь, спектакль, кино. По этой цепочке ты попала в кино.
– А ты? Что ты помнишь?
– Очень смутно, почти ничего. Но судя по тому, что на мне ритуальная раскраска, мы как раз исполняли ритуал, а это почти то же самое, что у вас спектакль.
– Так, значит, и ты была в спектакле. Но ведь вы не занимались киносъемкой? А зеркала у вас были?
– Нет, не снимали, и зеркал не было.
– Тогда почему же ты здесь?
– Мы свои ритуалы посвящаем богам, они на нас смотрят.
– И где же они сидят? В зрительном зале?
– Тили, их нет в нашем мире, они пребывают в метареальности, и смотрят как раз с этой стороны зеркала, где мы сейчас.
– Тогда все сходится: и спектакль был, и зеркало, и эти ваши боги смотрели на вас, как в кино.
– Да, а сейчас нам надо пройти обратную цепочку: из кино попасть в спектакль, а затем в жизнь.
– Но как ты себе это представляешь? Нам что здесь, драму разыграть?
– Нет, интуиция мне подсказывает, что от нас требуется каким-то образом ожить в самой кинокартине.
– Это как если бы герои фильма ожили и сошли с экрана в зрительный зал?
– Что-то вроде того.
– Но ведь мы и так живые!
– Видимо, не совсем так. Что-то надо еще предпринять.
Они снова погрузились в раздумья. А потусторонний пейзаж тем временем начал трансформироваться к прежнему виду. Трава, пальмы и море, как ни в чем не бывало, опять зазывали к себе.
– О боже, да у этого зеркала прямо экранная заставка такая, издевательская, – сказала Матильда. – Ни дать ни взять, турагентство – приходите к нам, прибегайте к нам, приползайте к нам, мы вас в рай отправим!
– Тили, мне пришла идея, – сказала Итфат. – Я не знаю, кто там у вас обещает в рай отправить, но давай попробуем глянуть, что происходит сейчас в нашей реальности. Может, зеркало покажет?
– Фатичка, давай! Нам терять нечего.
– Начнем с тебя.
– Ладно.
– Как обычно, фиксируешь внимание на картине, которую хочешь увидеть, и не забываешь про бантик.
– Я посмотреть хочу, что там делается в нашем театре.
Матильда сосредоточилась, что-то пробормотала, и в тот же миг в зеркале, как на экране, вспыхнула яркая картина. На сцене, залитой светом софитов, вальяжно и медленно двигались пары, одетые по моде эпохи Возрождения. Женщины в роскошных белых платьях с широкими юбками. Мужчины тоже в белых шелковых камзолах и трико в обтяжку. На головах парики, у женщин высокие и светлые, у мужчин темные, завитые в кудри. Лица всех были скрыты масками с золотой росписью.
Звучала клавесинная музыка. По всей видимости, танцевали менуэт. Пары то сходились, то расходились. Мужчины отвешивали грациозные поклоны, женщины приседали в изящных реверансах, с распущенными веерами в руках. Движения танца были просты и сдержанны, с одним лишь нюансом: почему-то никто не поворачивался к залу спиной.
Судя по всему, спектакль не только играли, но и снимали, поскольку повсюду располагались видеокамеры. Подле сцены стоял режиссер и дирижировал всем действом, отдавая какие-то команды актерам, операторам, осветителям. Картина была настолько реалистична и близка, что Матильда инстинктивно принялась стучать в зеркало и кричать:
– Викто-ор! Я вот она, я здесь!
Призрачное отражение дивы металось с той стороны, повторяя ее движения. Но, похоже, никто ничего не видел и не слышал. Матильда, сообразив, что по ту сторону присутствует лишь своим мимолетным отражением, начала двигаться так, чтобы приблизиться к Виктору. Она попыталась посредством своего двойника схватить его и потрясти, но ничего не вышло – там она была лишь никем не замечаемым и неосязаемым призраком.
– Тили, – Итфат положила руку ей на плечо, – ну не расстраивайся ты, ведь следовало ожидать, что так оно и будет.
– Нет, я не могу, я сейчас с ума сойду! Ты себе не представляешь, что со мной творится! – Матильда прижалась к Итфат, готовая расплакаться. Та гладила ее по всклоченной головке и успокаивала, как могла.
 
Сцена была декорирована как бальный зал, с богатыми стульями по стенам. По бокам ее были оборудованы открытые всеобщему обозрению туалеты, слева женский, справа мужской, без кабинок, но с нескромными зеркалами, вероятно предназначенными для столь же нескромного обзора.
Между тем, на сцене появилась центральная фигура – дива, отличавшаяся от остальной публики великолепным платьем из темно-зеленого бархата, с большим розовым бантом на пояснице, и голубыми волосами. Лицо было без маски, но покрыто густым синим гримом, с нарочито вульгарным макияжем глаз. Дива гордо вышагивала, делая широкие движения руками, будто разгребая толпу, которая почтительно расступалась в две шеренги с поклонами и реверансами.
Матильда, завидев сие явление, не смогла сдержать слез.
– Да, недолго горевали! – сказала она с нескрываемой обидой в голосе. Слезы уже вовсю катились по ее щекам. – И замену быстро нашли! А где такой же бант как у меня выискали?
– Тили, Тили, ну перестань, – успокаивала ее Итфат. – Ты же знаешь, другой такой как ты в целом мире не сыщешь! Это же убогая пародия на тебя!
– Фати, не трудись, я все прекрасно вижу. Ты же и сама видишь, как у них все шикарно! Что там я, со своим плевым комбинезончиком и жалким твистом!
– Тили, Тили, ты не должна так о себе говорить. Я знаю, чего ты стоишь, – Итфат прижала ее к груди. – Ты самая красивая и самая незаменимая! Тебя невозможно заменить. Это тебе говорю я, жрица Итфат! Я много чего и кого повидала, поверь мне.
Матильда уже перестала всхлипывать, но уткнулась в грудь жрицы и не хотела больше смотреть. Итфат обняла ее и принялась легонько покачивать туда-сюда.
– Тили, ну все, успокойся, мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно вернемся, я тебе обещаю.
Матильда притихла и не говорила ни слова.
– Смотри, там уже что-то новое начинается.
Вдруг ни с того ни с сего клавесин сменила клубная музыка, и публика начала танцевать техно. Только движения оставались все такими же неторопливыми, в парадоксальном сочетании вальяжной классики и клубной раскрепощенности. Шеренги в танце двинулись навстречу, пока пары не прижались вплотную друг к другу. Мужчины и женщины поменялись масками, затем повернулись спиной к залу и отправились к своим туалетам. Оказалось, что женские платья сзади приоткрыты, а фалды мужских камзолов распахнуты так, что все прелести предстали обнаженными, если не считать стрингов, надетых у обоих полов. Причем мужское достоинство у оного пола как-то неестественно крупно выделялось под обтягивающим трико.
Итфат не могла не обратить на это внимания.
– О-хо-хо, Тили! Какие у вас мужчины, однако!
– Не обольщайся, – ответила уже немного воспрянувшая духом Матильда, – это у них защитные накладки надеты, в любом спортивном магазине найти можно.
Тем временем, представители обоих полов разошлись по своим туалетам, в которых свет стал приглушенным, а музыка заиграла ритм-энд-блюз. На сцене осталась одна лишь дива. Она уже танцевала в нормальном ритме, не забывая показывать и свои прелести, включая обнаженную спину, то ли в распахнутом, то ли попросту и тотально открытом сзади платье.
Матильда не вытерпела:
– Красуля, прикройся бантиком! Тебе там нечем похвастаться!
– Ах-ха-ха, Тили, она тебя не слышит! – развеселилась Итфат.
– Она у меня еще попляшет, вот увидишь. Зеркало, значит, на мысленные установки реагирует? Посмотрим.
Матильда теперь во все глаза следила за происходящим действом. А там творилось нечто такое, чего целомудренному взору лучше бы и не зреть. Хотя бы в целях сохранения этой самой целомудренности.
В полумраке мужского туалета наблюдалось коллективное движение в такт музыке. Тела переплетались, извивались, менялись парами, наклонялись и снова распрямлялись, как в безумном танце. Некоторые срывали с себя камзолы, но полностью не обнажались. Видимо, в спектакле все-таки существовали определенные границы. Хотя, и нужды в раздевании не было, возбужденное воображение зрителя без труда могло дорисовать все, что для глаз оставалось невидимым.