Тристания

Лиз полагала, что знает своего ребенка, но, оказывается, знала его лишь отчасти.
Теперь ребенок возвращается к матери, улыбается ей; в городской одежде он выглядит чистым и собранным. Тревожный запах моря уступил место запаху земли и травы.
Вскоре Лиз видит мужчину, который выходит из-за фонтана и приветственно машет рукой. Лиз машет ему в ответ, и внезапно ей становится легче дышать, как будто невидимый дождь только что прополоскал воздух и вымыл из него всю духоту.
— Здравствуйте, — заговаривает мужчина, приближаясь к ним. — Как сегодня ваши дела?
— Хорошо, спасибо, только очень жарко. Словно мы в Африке.
Мужчина улыбается.
— Хотите мороженого?
— Спасибо, — отвечает Лиз, — но сын уже съел одно, а мне не нужно.
— Еще как нужно! Какой вкус вам нравится?
— Не знаю… Никогда не пробовала.
— Не пробовали?! Ну, тогда сейчас самое время.
Мужчина убегает к киоску, прежде чем Лиз успевает что-то сказать.
Снова с шеи на спину ползет пот, он щекочет. Лиз прислоняется к спинке скамейки.
Спустя несколько минут мужчина возвращается с двумя порциями мороженого.
— Я купил мальчику еще одно, — поясняет он. — Такой смельчак этого точно заслуживает.
Лиз благодарит и думает о том, что мужчина прав: Джон — отчаянно смелый мальчик; Лиз не понимает, как у нее мог вырасти такой сын. А еще она не понимает, почему мужчина просто не присядет на скамью и не поделится новостями, которые принес.
Мужчина присаживается.
— Тут такое дело… — начинает он, и Лиз тотчас настораживается. — В Англии очень обеспокоены происходящим. Власти спешно ищут место, где вас могли бы разместить. В смысле, не вас, я хотел сказать… что место нашлось. Старая военная база, нечто вроде маленького поселка. Там хватит жилья для всех. И для вас тоже, если вы желаете поехать.
— Но… — говорит Лиз и ощущает, что скамейка закачалась.
— Но если вы желаете остаться? Да, я задал этот вопрос от вашего имени. Вы можете и дальше жить в квартире. Однако через некоторое время за нее придется вносить арендную плату. Вам понадобятся деньги. Понимаете?
Кивая, Лиз замечает, что забыла о мороженом, которое тает и течет по ее рукам, трясущимся от облегчения.
— Клубничное, — произносит мужчина, указывая на мороженое. — Попробуйте. Обдумайте всё и потом сообщите о своем решении.
Лиз ест мороженое, ощущает во рту холодное утешение и кажется себе смешной, когда высовывает язык.
Слышит, как ее сын произносит:
— Мама хочет остаться.
  
16
 
Кейптаун, декабрь 1961 г.
 
Джон
— Мама хочет остаться, — сказал я тогда в парке. А вообще я разговаривал мало.
Людям трудно выносить молчание, но в моем случае они мирятся с ним, считая, что у меня травма и что на меня нельзя давить. Хотя вообще-то я с малых лет больше молчал, чем говорил.
На Тристане, когда мы с Сэмом искали еду, мы играли в морских пиратов. Притворялись, будто остров нам чужой и мы не знаем людей, которые там живут: так нам было легче есть их хлеб, спать в их кроватях и не тосковать по ним, хотя мы все равно тосковали.
Мы смогли догнать их.
А Берт не смог.
Мы не говорили о нем, это было невозможно, слова были слишком маленькими, и мы играли, пусть не очень хорошо, но все же.
Гора замолчала, птицы улетели, а собаки — в том числе та, что была со мной в яме, — одичало расха живали по дорогам поселка. Затем, ведомые голо Дом, они забрались на гору. Больше мы их не видели.
Безжалостно яркая весна давила на наши головы, и ей не было дела до того, что на острове остались только двое, что сейчас груз этого слепящего света, который прежде распределялся на две с лишним сотни людей, несем лишь мы с Сэмом.
Мы смастерили наглазники.
Перелезали через стены и заборы, и я забирался на все деревья, на которые раньше забираться было запрещено.
Сэм не разрешал мне только одного — прятаться. Мы держались вместе, меняли дома, рылись в шкафах и искали утешение в вещах: перебирали принадлежности для шитья, старые конверты от писем. Дни проходили за днями, собачий вой по ночам не давал забыться, и мы лежали без сна в потной темноте.
 
Однажды утром Сэм увидел корабль.
Он встал у окна в наглазниках набекрень и смотрел на меня единственным видимым глазом.
— Корабль, — только и сказал он.
И мы стали ждать.
Мы знали, что спасены: нас поднимут на борт, нас будут кормить, нам дадут новые носки, и нас будут любить сильнее, чем прежде, потому что мы выжили, хотя находились на шаг от смерти.
— Но ведь мы все находимся на шаг от смерти каждую секунду своей жизни, разве не так? — спросил я у Сэма, а он уставился на меня со странным выражением на лице.
На третий день мы почувствовали, что ветер меняется.
С того дня, как мы увидели корабль, мы жили в моем родном доме (Сэм прибрал кровать, смыл с нее вонючую серость). И вот на третий день мы почувствовали изменение. Посмотрели друг на друга, затем на флюгер во дворе: он указывал в том направлении, которое мы уже угадали.
Придя на берег, мы смотрели на лодку, мечущуюся по волнам, и думали: да не так же! Ну почему они так неправильно гребут?
Наконец спасатели добрались до суши, вытащили лодку на камни большой бухты и перевели взгляды на малую, которой больше не было.
И когда они подняли головы, то увидели новый вулкан, который выполз из склона старого вулкана. Я ощутил гордость, ведь это наш остров воздвиг еще одну гору. Мне даже казалось, что мы с Сэмом собственноручно вылепили ее.
Хотя, конечно же, я прекрасно понимал, что наши обгорелые руки слишком малы для этой работы, что нас всего двое, хотя должно было быть трое. Спасатели тоже поняли это и почувствовали запах смерти.
Сэм направился им навстречу. Я ждал поодаль, я закрывал уши, чтобы не впускать в них человеческую речь, и слушал море: я вдруг расслышал его по-настоящему, различил шум, который можно было бы забрать с собой, хотя до этой минуты он казался мне привычным и не отличался от тишины.
Безголосые рты раскрылись, мужчины стали подзывать меня к себе. Но они были чужими, они были слишком далеко, а я прятался в пещере. Я не знал, где мама, не знал, где отец, а эти незнакомцы не представляли себе, как сложно двигаться, если однажды твое тело уже плавилось, словно монета.
Оно не расплавилось.
Оно разрушилось как-то по-другому, потому что иначе я зашагал бы, приблизился бы к ним, но я не мог.
И тогда Сэм…
Подошел ко мне…
Встал передо мной, взял меня за руки и отвел мои ладони от ушей.
— Джон, нам надо идти, — произнес он.
Оказалось, это очень просто, не сложнее, чем птице полететь на крыльях ветра: я поднялся на борт корабля и отправился в путь.
Лиз
Лиз садится на жесткий деревянный стул у себя на кухне, потому что мужчина, тот самый Оливер, который знакомит их с городской жизнью, настойчиво попросил ее присесть, выслушать его, ровно дышать и положить руки на стол.
— Я должен кое о чем тебе рассказать, — говорит мужчина, и Лиз смотрит в окно, за которым замерло неподвижное солнце.
— Да, слушаю, — отвечает Лиз.
Она поднимает руку, обхватывает солнце большим и указательным пальцами и сжимает его, словно апельсин. Но на стол не проливается ни капли сока.
— Твой муж здесь.
Лиз отпускает солнце.
— Ларс? — спрашивает она; имя мужа перекатывается во рту, точно острый камень.
— Да. Он приехал в Кейптаун.
У камня вкус извести и пепла.
— Он увидел в газете статью об извержении вулкана и приплыл сюда.
— Откуда?
— Из Англии.
Лиз издает один из тех звуков, которые издают люди, когда они растеряны, как звери, и забывают слова.
— Ты себя хорошо чувствуешь? — участливо спрашивает Оливер.
Лиз машинально кивает, как будто ее шеей двигает пружина.
— Он хотел бы встретиться с вами. Завтра, если вам удобно.