Люди государевы

— Я тоже не буду писаться под челобитными! — заявил Вершинин. — Вы не по государеву указу учиняете!..
— Умнее мира себя почитаешь! — зло сказал Бунаков и приказал Ляпе: — Поучите его ослопами!
Вершинина повалили на землю и стали бить палками. Он закричал:
— Не буду я противиться государеву указу, крест я целовал государю, а не тебе, Илья!..
— Ах ты, падаль! — Бунаков вырвал из рук Ляпы палку, поднял ее над головой и со всей силы опустил на Вершинина. Тот, защищаясь, выставил руку, вскрикнул и заорал:
— Руку сломал, ирод! Хоть убейте, против государева указу не пойду!..
— Ты тоже не пойдешь? — перетянул Бунаков палкой по хребту тщедушного старика Познякова.
— Государевой опалы опасаюсь!.. Однако ослопов не вынесу, посему пусть Тихон за меня руку приложит!.. — смиренно сказал Позняков.
Бунаков приказал Тихону Хромому с десятком казаков идти в дом сына боярского Степана Неверова, который не пришел на смотр, и наказать его, как Вершинина, коли откажется прикладывать руку к челобитным.
Однако Степан Неверов упрямиться не стал, челобитные подписал, хотя и держал обиду на Бунакова, что он не учинил следствие по неудачному зимнему походу на калмыков.
Прона же Вершинина посадили под арест в чулане съезжей избы, заявив ему, чтоб готовился к пытке. В чулане он оказался не один. Там уже сидел арестованный прошлым днем казаками сын боярский Иван Петров. Ему надоело прятаться, тем более что он отдал Бунакову челобитную о признании государевых грамот, которую хотел везти в Москву, но казаки того не знали и помнили, что Ивана Петрова надо найти.
— За что тя Пронька сюда? — спросил Петров.
— Челобитную не стал подписывать, чтоб печатка Бунакова была заместо городской печати!.. Он мне за то руку спортил!.. А ты за что?
— Я тож за челобитную о том, что мы государеву указу не противники… С Ильей сговорился, отдал ему ту челобитную, пытки избежал…
— Как бы мне пыток избежать… Испортят, здоровье не вернешь!..
— А ты откупись, дай Илье денег…
— Не возьмет, поди…
— У меня же берет… Сказал, выпустит за тридцать четыре рубля и двенадцать четей ржи…
— У меня нет столько денег… Рублей десять наскребу, разве…
— Вот и отдай их! Здоровье дороже…
Бунаков взятки принял, и через три дня освободил обоих.
  
Глава 33
 
Илья Бунаков сидел в съезжей избе и думал, — в последнее время все чаще — что, пожалуй, при Щербатом и Патрикееве жилось ему спокойнее. А за троих службу тянуть дело непростое, то одно, то другое дело требует скорого исполнения.
В избу вошли пешие казаки Иван Арефьев и Осип Хомутин. Замялись у дверей.
— Чего вам? — нахмурился Бунаков.
— Илья Микитович, объявляем государево слово и дело ни Тимошку Проухина! — сказал Арефьев.
— О чём государево дело? — настороженно спросил Бунаков.
— Тимошка называл при нас Фильку Крылышкова Сибирским царем!..
— Чего ради? — изумился Бунаков.
— То нам не ведомо, — ответил Хомутин. — Сидели мы у Фильки, пиво пили… Приходит Тимошка Проухин и говорит: «Ты, Филька, нынеча в Сибири другой царь!»
Бунаков вызвал денщиков Мешкова и Тарского, приказал арестовать изветчиков и привести в съезжую свидетеля Крылышкова и виновника извета Проухина.
Когда их привели, Филипп Крылышков не стал запираться, подтвердил, что Тимошка называл его Сибирским царем, а почему — не ведает… Крылышкова посадили за караул вместе с изветчиками. Всех троих следовало пытать, коли под пыткой Проухин не сознается в своих непотребных словах.
— Пойдешь на виску! — закричал на Проухина Бунаков. — Чего для ты Фильку Крылышкова Сибирским царем величал?
Проухин побледнел и взмолился:
— Илья Микитович, не подумавши ляпнул!.. Захожу к ним, они пиво хлещут, а Филька в кресле с высокой резной спинкой развалился, будто на троне, вот я и ляпнул, что он как Сибирский царь!..
— Кожей ответишь за свой долгий язык!
— Илья Микитович, смилуйся! Безо всякого умысла ляпнул!..
Бунаков задумался и сказал:
— Слово не воробей!.. Челобитные мирские подписал?
 
— Подписал, подписал… И о печати, и городскую… Илья Микитович, я от мира не отстану и с тобой буду завсегда!
Бунаков постучал пальцами по столу и приказал подьячему Захару Давыдову:
— Напиши за этого полудурка повинную челобитную, что-де те слова он говорил пьяным обычаем, будучи без памяти… Как руку приложит, всех арестантов по сему извету отпустить!
— Благодарствую, Илья Микитович, век помнить буду!.. — расшаркался было Проухин, но Бунаков оборвал его:
— Не болтай языком, не то лишишься его!..
Через день, в 9-й день апреля, в дом Бунакова пришел поп Борис. Под глазом у него был лиловый синяк. Он то и дело охал и хватался за бок.
— Илья Микитович, прими жалобу на Григория Подреза! Изувечил меня, едва живота не лишил, лаял непотребными словами…
— За что избил, ведь он твой духовный сын!
— То-то, что духовный сын мой!.. Позвал, будто для исповеди, а потом кулаками и ногами стал потчевать… — страдающим голосом продолжил Борис.
— Так из-за чего бил-то? — в нетерпении добивался Бунаков.
— Грит, пошто ты, старый хрен, не уговорил Осипа покаяться перед миром!.. Я-де предлагал от извета на него в обмен отказаться… А как я воеводу уговорю, ежели он не хочет? Вот отец Меркурий тоже уговаривал, не уговорил…
— Плохо, грит, уговаривали, и — в рожу мне!..
— От меня чего хошь?
— Накажи его, чтоб неповадно было!..
— Ты чего меня по пустым делам дергаешь? И без тебя забот полон рот! Не за что его наказывать!..
— Как не за что? Разе можно безвинного человека бить? Ты же власть!!!
— А может, ты и вправду плохо уговаривал аль вовсе не уговаривал Осипа! Челобитные-то наши не подписал!..
— Побойся Бога! — воскликнул Борис и, зло прищурившись, бросил: — Поноровку чинишь! Не хочешь, так подам челобитную князю Осипу и дьяку Ключарeвy…
— Что-о-о? — вскипел Бунаков. — Я те подам!.. Ларька, помоги! — крикнул он своему холопу Лариону Дмитриеву.
— Посидишь сутки в погребе!
— Нельзя меня в ледник! Я в летнем одеянии!..
Как ни упирался Борис, вдвоем они закрыли его в погребе.
Когда пошли к дому, во двор вбежал запыхавшийся Тихон Хромой.
— Беда, Илья Микитович! Зелейный погреб затопило!
Холодок пробежал по спине Бунакова.
— Что с порохом?
— К нижним плахам вода подступает!
Годного пороху в городе было в обрез. Два года тому назад по просьбе Осипа Щербатого в город доставили пятьдесят семь пудов пороха для пищалей и более тридцати семи пудов пушечного пороха. Однако еще при Щербатом сей порох отсырел. Ему надо было делать перекрутку. Нашлись в Томске и зелейных дел мастера, кто мог перекрутку сделать: из иноземцев Лаврентий Бжицкий и казак Ивашко Живец. Но нужна была для такого дела селитра. Бунаков написал о селитре в Сибирский приказ и ждал, когда ее пришлют. Но теперь и этот порох надо было спасать.
— Немедля всех ближних казаков к зелейному погребу. Половина караула от дома воеводы снять и — к погребу! После порох перенести в амбар на гостиный двор!
Скоро от дверей зелейного погреба протянулась цепочка казаков, которые передавали друг другу бочонки с порохом и складывали их на сухой земле. Бунаков облегченно перевел дух: порох спасли вовремя. Лишь донышек нескольких бочонков коснулась вода.
  
Глава 34
 
В 17-й день мая возвратилось посольство Василия Бурнашева из Телеутской землицы от князца Коки Абакова. Однако в Томск сразу не пошли, а остановились в слободе Верхней и известили о прибытии воеводу Илью Бунакова. Илья с подьячими Захаром Давыдовым и Федором Редровым немедля прискакали в слободу. Василий Бурнашев с Неудачей Жарким, Яковом Булгаковым и служилым мурзой Тосмаметом Енбагачевым стояли в доме пашенного крестьянина Федора Вязьмитина.