Люди государевы

— Грамоте не обучен…
— Напиши за него, — сказал Митрофанов подьячему Давыдову.
Когда Давыдов написал от имени Степана повинную челобитную, поп Борис «в салдатово место руку приложил».
Григорий Жданин на допросе признался, что князь Осип напоил его вином и «велел на него, Илью, завесть государево дело».
За ложный извет Степан Солдат и Григорий Жданин были биты кнутом на козле перед съезжей избой.
  
Глава 21
 
В канун Рождества к Илье Бунакову пришел поп Благовещенской церкви Борис и с порога заявил:
— Илья Микитович, видел мы с дьяконом Ивашкой Кирьяновым вчера ночью, как Васька Ергольский с винокуром несли бочонок вина из поварни не в казенный погреб, а к себе во двор. Смотри, тебе ответ держать, коли вина на праздничную раздачу всем людям в Рождество не хватит!..
— Ты что, меня пугать пришел! Всем вина у Моклокова хватит! Тебе и детям боярским по семь чарок, казакам и оброчным — по две-три чарки…
Тридцать ведер вина, присылаемого из Тобольска, вместе с хлебным припасом, не хватало. Издавна гнали вино в казенный погреб до ста пятидесяти ведер из хлеба томской пашни. Но после раздачи вина на Богоявленье и Происхожденьев день, аманатам и телеутским посланцам, Бунаков, опасаясь, что вина однажды не хватит, поставил сына боярского Василия Ергольского гнать вино в дополнение… Бунаков и сам угощал в его поварне нужных людей…
Борис как с цепи сорвался:
— Покрываешь воров!.. Гляди, скоро выйдет государев указ: Оську Ляпу, Ергольского и других твоих советников будут жечь каленым железом!.. Остерегись!..
— Пошел прочь! — разозлился Бунаков и вытолкал попа за дверь.
Как и говорил Бунаков, в Рождество вина воеводского хватило из казенного погреба всем.
Однако все чаще одолевали думы воеводу о царском указе по их томским делам. В нетерпении послал даже Ивана Лаврентьева в Нарым, чтоб он встретил там Пущина и доставил бы скорою ездой вести в Томск.
И вот через три дня после Рождества, в 28-й день декабря, Иван нежданно заявился в полдень к нему в дом. Снял шапку, перекрестился, убрал ладонью иней с усов и бороды, поздоровался.
— Уже от Федора Пущина вести принес? — спросил Бунаков.
— Вести, Илья Микитович, принес, однако не от Федора, а такие
вести, что их поначалу надобно тебе узнать! — возбужденно сказал Иван. — Пять дён на лыжах поспешал из-за тех вестей!.. Это не толки с ёлки!
— Говори же, не тяни!..
— Вести те узнал от сургуцких казаков, которые из Москвы вернулись… Те казаки рассказали мне и нарымским многим казакам, что в Москве чернь и стрельцы, бояр и окольничьих, и думного дьяка Назария Чистого побили до смерти и дома их пограбили!..
Илья удивленно вскинул брови:
— Да точно ли такое было?
— Божатся, что своими глазами видели, как народ Левонтия Плещеева, дядю нашего Гришки Подреза, растерзал, как отрубили голову Петру Траханиотову по велению государя…
— По велению государя?
— Точно так! Многие тысячи людей пришли в Кремль, жалуясь на насильства и поборы больших бояр, хотели убить и Бориса Морозова, но государь самолично уговорил не убивать Морозова и сослал его в Кириллов монастырь на Белоозеро… По велению Морозова его холопы зажгли город, пол-Москвы выгорело…
Илья Бунаков взволнованно заходил по горнице и сказал:
— Иван, зови казаков!
— Илья Микитович, с ног валюсь, устал шибко с дороги. Пойду домой, по пути позову кого-нито!
— Ладно, ступай! Завтра на круге вести свои расскажешь! Я денщиков пошлю за казаками.
Первыми во двор к воеводе пришли Тихон Хромой, Остафий Ляпа, Василий Ергольский, Иван Чернояр и Карп Сухорук.
Илья Бунаков поведал им о московских делах и велел назавтра собрать круг.
В этот же день лаврентьевские вести из Нарыма разлетелись по всему городу.
Дошла весть и до Осипа Щербатого. Выйдя от Бунакова, Карп Сухорук направился на базар, где поведал бывшим там казакам новости от Лаврентьева, а холопу Щербатого, Матюшке Петрову, сказал:
— Передай хозяину, чтоб гроб приготовил и молился!
На следующий день Иван Лаврентьев рассказывал о московском бунте на круге у Благовещенской церкви. Казаки слушали в полной тишине, а когда он кончил говорить, разволновались.
 
— Молодцы, москвичи! — крикнул Иван Чернояр. — Ко времени Федор Пущин в Москву пришел, и по нашему делу государь рассудит по справедливости!
— В Москве больших бояр побили, а мы отчего не убьем изменника Оську Щербатого и Петра Сабанского с товарыщи?! — взбежав на паперть, возгласил Остафий Ляпа.
Раздались голоса одобрения:
— Верно! Верно! Прибить их!
— Покидать в прорубь!
Илья Бунаков, стоявший рядом с Иваном Лаврентьевым, поднял руку и прокричал в разноголосье толпы:
— Казаки! Убить князя Осипа недолго, но коли к государю челобитчиков послали, давайте дождемся, как Федор Пущин привезет государев указ. Может, государь сам накажет князя за измену!..
— Верно говорит Илья Микитович, дождемся государева указу! — поддержал Бунакова Василий Ергольский. — В Москве государь сам казнил изменников Траханиотова и Плещеева!..
Казаки недовольно погудели, но согласились.
Вечером Чернояр и Ляпа заступили с десятью казаками в караул у дома дьяка Ключарева.
— Илья Микитович не велел трогать Оську Щербатого, а про дьяка не говорил! Надо его прибить!
Он застучал в ворота. Человек Ключарева сказал, что хозяин не велел никому не отпирать.
— Ах, так! Пошли со мной, Иван, проучим вражину! — сказал Ляпа Чернояру и направился к соседнему дому, Федора Пущина.
Они поднялись на высокое крыльцо, с которого был виден двор дьяка. Ляпа прицелился и выстрелил из пищали по окну. Пуля пробила один из ромбиков слюды в металлической решетке окна и впилась в ножку стола, за которым сидел дьяк Ключарев. Он побледнел, отбежал в угол к иконам и стал молиться.
Ляпа и Чернояр выстрелили еще несколько раз и, посмеиваясь, направились к воротам дьякова двора.
Осип Щербатый немедля заготовил отписку государю о «воровских страдничьих» словах Ивашки Лаврентьева: «И от тово была, государь, большая шатость, в Томском учинилась, а воры — Ивашко Чернояр, Микитка Барабанщик, Стенька Бурундук, Васька Ширяев, Микитка Бурнашев с товарыщи, обрадовався таким ево воровским Ивашковым вестям, почали в своих воровских кругах бунтовать болши прежнева…»
  
Глава 22
 
В среду, в 10-й день января, в съезжую избу вбежали два ясашных татарина. От них пахнуло резким конским потом. Сразу стало ясно, что прискакали верхом и коней не жалели.
— Кто такие? Что надобно? — спросил Бунаков.
— Я Итейко Чингизов, он Табунко, ехали из Шегарской волости… Беда пришел к нам, воевода!.. — ответил Итейко. — Я плохо русский знаю, Табунко не знает…
— Что за беда у вас приключилась?
— Чёрный калмык нападал!.. Два дня мы дрались, но их много был!.. Взял калмык юрты наши… Восемь наших воинов убил, сорок человек ясырь взял и угонял…
— Кто начальным был у них, ведаете?
— Сакыл Кулин был…
— Сколько калмыков с ним пришло?
— Число не знаю… Меньше сотни был…
— Митька! — крикнул Бунаков денщику Мешкову. — Немедля беги и бей в сполошный колокол! Собирай всех!
Заслышав гул набата, со всех сторон к съезжей заспешили и служилые, кто на конях, кто пешком, и посадские, и бывшие в Томске ясачные…
— Черные калмыки напали на Шегарскую волость! Взяли сорок человек в полон и уводят!.. Взяли собранный для государя ясак!.. Государь повелел нам в обиду ясашных не давать! Посему надлежит с утра немедля отправиться в погоню и отбить у калмыков ясырь, их всего менее сотни… Начальным в погоню пойдет сын боярский Степан Неверов.
Утром вооруженный отряд Степана Неверова вышел из города. Перекличка показала, что под его началом было двести семь казаков и шестьдесят девять Чацких и томских мурз и служилых татар. Большинство ехало на конях верхом, лишь часть пеших казаков в санях с провиантом.