Люди государевы

— Мужики, обычай не уважает! Поучить надо!
— Ладно, Степка, не связывайся: то ж Гришка Подрез!.. Себе дороже будет!
— Че сразу драться-то? — обиженно пробормотал Солдат. — По обычаю влазное от новичка положено!
— Я вам не тюремный сиделец! Чаю, долго не задержусь, воровством первого воеводы тут! Однако и на него управу найдем!
— Разе с воеводой совладать? — заискивающе проговорил Солдат.
— Те не совладать, а мы волшебное слово ведаем! Сказал его, и любые двери отворятся!
— Нашему бы теляти да волка съесть! — съязвил Солдат. — За воеводой сила!..
— За государем сила, а воевода без него — тля! Ладно, хватит попусту языком молотить. Есть выпить, наливайте!
— Кабы было, просили бы мы с тебя влазное! — с укоризной покачал головой Солдат.
— Вина мне принесут! А скажите-ка, баба тут сидит, Устька Тельнова, как она?
Два последних месяца Григорий не навещал Устинью, денег не передавал. Стала как-то она забываться… А уж коли по случаю вместе оказались, чего б не наведаться!
— Сиделица твоя за стеной, ныне плохая, долго не протянет…
— Чего так? — встревожился Григорий.
— Вроде застудилась…
Григорий подошел к двери и застучал в нее ногой.
— Че надо? — отозвался караульный казак.
— Позови Трифона! Дело к нему сугубое…
Когда через полчаса пришел Татаринов, Григорий прокричал:
— Трифон, открой, поговорить надо!
— А ты никакого дурна не учинишь?
— Христом Богом клянусь!
Выйдя за дверь, он попросил:
— Трифон, сведи к Устинье!.. Отблагодарю по-доброму…
— Да, чаю, ныне она те без надобности, хворая вовсе…
— Отчего хворая?
— Я не знахарь!.. Поначалу в горячке валялась, а вот уже три седмицы ни крошки в рот не берет.
— Все одно пусти к ней! Холопы мои завтра же деньги принесут…
— Пошли, жалко, что ли…
Татаринов открыл замок на двери другой половины тюремной избы и впустил Григория.
Устинья лежала на лавке у оконца, укрытая грязной дерюжкой.
Григорий едва узнавал ее: под глазами темные пятна, лицо восковое с впалыми щеками…
Увидев своего полюбовника, Устинья виновато улыбнулась и отвернула голову к стене. По щекам ее потекли слезы.
— Здравствуй, Устя! Че это ты удумала болеть? Весна на дворе…
Устинья медленно повернула голову к нему и едва слышно прошептала:
— Помираю я, Гришенька… Бог меня наказал… Не нужно было Семена изводить…
— Да это воевода, сволочь, виноват!.. Я те меду, молока добуду, поправишься еще…
— Не надо… Ничего душа не принимает… Прости меня, Гришенька…
— Да что ты, что ты… — тронул ее за руку Григорий. — Ты меня прости, коли в чем виноват…
Он поцеловал ее в щеку и вышел.
После полудня Татаринов, когда тюремных сидельцев выпустили во двор, подошел к Григорию.
— Преставилась Устинья! Упокой, Господи, душу рабы твоей… — перекрестился Трифон. — Отправлю упокойницу в слободу. Отец Ипат отпоет, и похоронят по-людски…
— Падла, падла, воеводишко! — сжал Григорий кулаки и закричал на весь двор:
— Объявляю великое государево слово и дело на воеводу Оську Щербатого!
Татаринов изумленно вскинул брови, караульные вопросительно уставились на него.
— Одумайся, Гришка, великое государево дело на воеводу не шутка! Сам без головы можешь остаться…
— Слово и дело на Щербатого! — упрямо прокричал Григорий. — Яви мой извет Илье Микитичу и Борису Исааковичу!..
— О чем твое слово и дело?
— О том объявлю токмо в съезжей Бунакову и Патрикееву! Гляди, коли замрет мое слово по твоей вине, сам ведаешь, что с тобой будет!
В съезжую избу Трифон Татаринов прибежал запыхавшийся и сообщил воеводам и дьяку:
— Тюремный сиделец Гришка Подрез-Плещеев объявил великое царственное дело и слово на князя Иосипа Ивановича Щербатого!
Бунаков с Патрикеевым переглянулись, а Щербатый, побагровев, спросил:
— И какое ж царственное дело он на меня объявил?
— О том мне не сказал, а сказал-де объявит токмо в съезжей избе воеводе Илье Микитичу да дьяку Борису Исааковичу…
— Кнута ему, живо покается в ложном извете! — закричал Щербатый.
 
— Поначалу надобно принять великое слово! — сказал Бунаков. — Верно, Борис Исакович?
— Так, так!.. — пробормотал Патрикеев и потупил глаза.
— Поклепать на меня хочет Гришка! От вора че ждать! — яростно заорал Щербатый так, что подьячий Захар Давыдов вздрогнул. — А вы, гляжу, стакались с ним!
— Ты нас с ворами не равняй! — зло сверкнул глазами Бунаков. — А чтобы великое слово не замерло, надобно его принять и Плещеева сюда привести!
— Не быть сему! Ай не видали, как он меня едва не зарезал? Хотите, чтоб вновь дурно какое учинил!
— Слово надобно принять, коли объявляет, — напыжился Патрикеев, — иначе нам с Ильей Микитичем от государя опала будет! Мы ему крест целовали!
— Ладно, завтра призовем!
Однако ни на другой день, ни через день Гришку в съезжую не привели. От напоминаний Бунакова Щербатый лишь отмахивался. Оба дня он посылал сына боярского Петра Сабанского со своими верными холопами в тюрьму, и тот отговаривал Григория от явки, грозя пытками и встрясками на виске. Но Подрез не отказывался. Во второй день посланцы Щербатого его изрядно поколотили. Но Григорий стоял на своем: объявит слово и дело только в приказной избе. Когда Сабанский ушел, Григорий, вытирая ладонью кровь с усов, сказал Татаринову:
— Слышь, Трифон, передай Бунакову да Патрикееву, чего для они забыли о том, что с ними говорено и срочено… У меня все готово, да и им бы меня не выдать!..
Трифон согласно кивнул, но, прежде чем исполнить просьбу, известил о ней Щербатого. О том, что между воеводами пробежала черная кошка, в городе знали все. Трифон решил, чтоб кого из них опалу на себя не навлечь, служить вравную обоим.
Получив известие от Татаринова Илья Бунаков приказал своим денщикам Митьке Мешкову и Семке Тарскому:
— Скачите к Федору Пущину да к Ивану Володимерцу, пусть казаков подымают, скажите, Гришку Подреза за слово и дело воевода в тюрьме уморить хочет!.. Пусть завтра народ собирает с утра к съезжей!
  
Глава 20
 
Весть о том, что изветчика по столь великому царственному слову и делу хотят уморить, разнеслась по городу, будто пал по ветру. И апреля в 12-й день 7156 (1648) года с утра к съезжей избе потянулись казаки и посадские. К приходу Щербатого перед крыльцом толпилось около сотни возбужденно переговаривающихся человек.
Щербатый взошел на крыльцо, где его тут же окружили встревоженные сторонники, которых собралось за его спиной с десяток, вышел на крыльцо и, мрачно окинув толпу взглядом, закричал:
— Какого черта приперлись, скоп устроили! Разойтись всем повелеваю!
— Разбежаться успеем! — крикнул стоявший ближе всех к крыльцу Васька Мухосран. — Ты лучше скажи, что на тебя Гришка Плещеев явил?
— Ишо перед тобой, Мухосран, ответа не держал! По кнуту соскучился! Всех, кто не уйдет отсюда, на козле растяну! — с угрозой прокричал Щербатый.
Толпа недовольно загудела.
— Ты не пугай! — прервал его Федор Пущин. — А поведай-ка миру, какие великие царственные дела явил в своем слове на тебя Гришка Подрез?
— Не было никакого слова!
— Илья Микитич, — обратился громко Пущин к Бунакову, — так было слово ай нет?
Бунаков сделал шаг вперед, оперся о перила и объявил так, чтоб все услышали:
— Третьего дня Трифон Татаринов принес известие, что Григорий Плещеев великое царственное слово имеет на воеводу Иосипа Ивановича. И хочет-де он объявить сие слово в съезжей избе мне да дьяку Борису Исаковичу. Однако Иосип призвать Плещеева не пожелал, по какой причине, то мне не ведомо!
— А давай, Илья, обменяемся: ты заместо Гришки в тюрьму сядешь, покуда мы его сюда водим! Коли сбежит, то ты там и останешься! — со смешком предложил Петр Сабанский.
— Заткни пасть! — огрызнулся Бунаков.