Девочка у моста (СИ)

– Может, переедешь ко мне на восток? – спросила она, когда они сидели в «Хрессингарскаулинн», где фоном звучала веселая болтовня посетителей. Было очевидно, что этот вопрос стоил матери немалых усилий.
– Я хочу жить в Рейкьявике, – ответил Конрауд, осознавая в тот момент, что своим отношением нисколько не способствует тому, чтобы мать комфортнее чувствовала себя в его присутствии. Он и сам не знал, откуда взялось все это презрение, ощущение стыдливости, которое накрыло его, не успел он перешагнуть порог кафе, и почему в его душе закипает злоба. Возможно, причина заключалась и в том, что два вечера подряд он напропалую пил со своими приятелями и теперь пребывал не в лучшей форме.
– А если тебе снять комнату? Ты ведь не обязан с ним жить, – продолжала мать. – Ты уже взрослый, можешь сам о себе позаботиться.
– Ну да, может, и сниму.
– Вот-вот, не тяни с этим…
– Вообще-то, это мое дело, где жить, – высокомерно перебил ее Конрауд. – Я делаю то, что хочу и когда хочу.
– Ну да, конечно. Прости, что влезла не в свое дело.
Они оба помолчали.
Затянувшуюся паузу прервала мать:
– Что-то ты мне кажешься немного… Как твое самочувствие?
– Лучше всех. Ты лучше про себя расскажи. Твое-то самочувствие как? – огрызнулся он.
– Да что с тобой происходит, Конрауд?
– Ничего.
– Ну как же? Почему ты такой озлобленный? Ты на меня сердишься?
– Ни на кого я не сержусь.
– Но что же все-таки случилось, Конрауд?
– Даже не знаю, о чем вы думали, когда решили нарожать детей: меня и Бету. Мы ведь для вас досадная оплошность. Ошибка молодости. Зачем мы вообще нужны? Что у вас в головах творилось?
– Это неправда, Конрауд.
– Родили нас, а потом раз – и только тебя и видели! Укатила подальше от всего этого дерьма.
– Это не так, Конрауд, – покачала головой мать. – Я уехала, не потому что мне просто так захотелось.
– Ну как же! А почему тогда?
– Я больше не могла с ним жить.
– Вот оно что! Не могла, значит.
– Да. Именно поэтому я и уехала.
– Ну естественно.
– Послушай меня, Конрауд. На то была причина.
Он опустил взгляд в чашку с кофе.
– Я не могла тебе все объяснить, потому что ты был еще слишком мал, чтобы понять определенные вещи. Тебя он никогда не обижал – всегда хорошо обходился с тобой. Я понимаю, что ты очень к нему привязан, несмотря на все его недостатки, но теперь, видимо, пришло время рассказать тебе правду.
– Какую правду? Сейчас начнешь что-нибудь сочинять про отца?
– Нет, Конрауд. Тебе я никогда врать не стану.
– Он говорит, что вы развелись по твоей вине.
– Знаю.
– Что ты ему изменяла. Что у тебя был любовник. Он предупреждал, что ты будешь рассказывать мне о нем всякие небылицы, а в своем предательстве никогда не признаешься. Еще он говорил, что нельзя верить ни одному твоему слову.
– Все случилось из-за Беты, – прервала его тираду мать.
– При чем здесь Бета?
– Он ее обижал.
Конрауд посмотрел в лицо матери, которая с трудом сдерживала слезы.
– В каком смысле обижал?
– Я должна была увезти ее.
– Почему?
– Потому что он ее обижал… так, как мужчина может обидеть маленькую девочку.
Влетев в квартиру, Конрауд набросился на отца с кулаками. Однако тот вступал в рукопашную так часто, что не позволил застать себя врасплох: опрокинув сына, он пригвоздил его к полу и рявкнул:
– Ты что, сукин сын, совсем сбрендил?!
– Ты извращенец! – выкрикнул Конрауд сквозь всхлипы. – Педофил вонючий! Будь ты проклят! Будь проклят!
  
41
 
Марта сидела у открытого окна своего кабинета с сигаретой в руке и, периодически затягиваясь и выпуская дым, внимательно слушала Конрауда. Он приехал к Марте сразу после того, как попрощался с Оуливером, и теперь рассказывал ей историю девочки со Скоулавёрдюхольта, которая утонула в Тьёднине в начале шестидесятых. Он описал барак, в котором Нанна жила вместе с матерью, упомянув об отчиме девочки и о его сыне. Доложил он Марте и о молодом литераторе, который обнаружил девочку под мостом на Скотхусвегюр, а также о полицейском расследовании, основной версией которого являлся несчастный случай, и о проведенном вскрытии, заключения о котором, однако, не существовало. Конрауд рассказал Марте, что в последние моменты своей жизни девочка держала в руках куклу, которая также была найдена на поверхности озера. Впоследствии эта кукла много лет хранилась у человека, который достал ее из воды, и именно этого человека менее суток назад спасли из пожара, вспыхнувшего в его доме, и отвезли в больницу. Внутри куклы обнаружился рисунок, вероятнее всего, нарисованный самой девочкой, на котором она саму же себя и изобразила. По тому, как она себя нарисовала, складывалось впечатление, что на тот момент она была беременна.
 
– А сколько же ей было лет? – потушив сигарету, спросила Марта.
– Двенадцать, – ответил Конрауд, протягивая ей фотокопию рисунка, извлеченного из куклы. Он попросил Оуливера обращаться с самой куклой и с найденными в ней рисунками, как с вещественными доказательствами уголовного преступления.
– Не исключено, что обнаружатся и образцы биоматериала, – добавил он в разговоре с Оуливером.
Марта довольно долго рассматривала фотокопию, а потом сказала:
– Однако это странно – так себя нарисовать.
– И правда странно.
– А как ты понял, что это она и есть?
– Мне рассказывали, что она замечательно рисовала, – ответил Конрауд, – и нет оснований полагать, что она решила нарисовать кого-то другого.
– То есть ты полагаешь, что свою маму, например, или подругу, она не могла изобразить? – возразила Марта.
– У ее матери других детей не было.
– И что ты заключаешь из этого рисунка?
– Что девочка достигла половой зрелости, и кто-то над ней надругался. Возможно, ее и убили, чтобы она никому не смогла ничего рассказать.
– Другими словами, преступник тот, от кого она забеременела?
– Вполне вероятно.
– А разве беременность не была заметна, когда девочку обнаружили? Или до этого?
– Таких свидетельств я не нашел. Возможно, беременность и не была заметна.
– И ты знаешь точно, что девочка стала жертвой сексуального насилия?
– Точно не знаю.
– Однако ты принимаешь за данность то, что она понимала, что происходит с ее телом, и запечатлела это на рисунке? Это твое видение фактов?
– Это самое логичное заключение, но не отрицаю, что не единственное. Например, можно предположить, что Нанна знала, к чему приводят половые контакты, и захотела изобразить это на своем рисунке.
– В любом случае ты убежден, что девочка подвергалась насилию?
– Мне кажется, что имеет смысл попробовать это выяснить.
– Ты упомянул, что было проведено вскрытие, а соответствующего заключения нет, верно?
– Верно.
– И как ты предлагаешь поступить?
– Я предлагаю эксгумировать останки, чтобы установить, была ли девочка действительно беременна.
– И все только на основании этого рисунка?
Конрауд молча смотрел на Марту.
– Единственная зацепка этот рисунок? – настойчиво спросила она.
– На мой взгляд, этого рисунка вполне достаточно. Насколько известно, родственников, которые могли бы выступить против эксгумации, нет. Единственное, что требуется, это твое согласие на повторное открытие дела.
– Допустим, что на этом рисунке Нанна изобразила саму себя. Но это ведь не доказывает, что она была беременна. Беременность она могла себе и нафантазировать. У нас на руках нет ничего конкретного – мы даже не знаем, действительно ли девочка на рисунке это и есть Нанна. Это лишь твое предположение – ты сам для себя решил, что это автопортрет. Было проведено вскрытие – как ты и говоришь – и если бы все произошло согласно твоей гипотезе, следственная группа обязательно бы об этом узнала. Существовал бы хоть один документ, свидетельствующий о беременности Нанны.