Другой путь. Трилогия (СИ)

– В самом начале восемьдесят восьмого, примерно через недельку, будет принято какоето ваше медицинское правило о новостях в лечении психиатрических больных. Про борьбу с “карательной психиатрией”. Очень у многих врачей вашего профиля возникнут серьезные проблемы, – подлил я масла в огонь. – Работать нормально долго не дадут – задолбят проверками и перепроверками. А коекого и выпрут на улицу. Так что, не жалейте о принятом решении, с нами будет веселее.
На этом мы и расстались с Захаровым отцом, пообещав ему скорый запрос на выезд в один из американских университетов на стажировку. А там и до гринкарты по ходатайству этого же работодателя рукой подать.
Бредя с Захаром по грязным улицам родного города, я вдруг понял, что мне совершенно не достает того ритма, в котором мы жили последние годы: каждый день и час расписан, времени всегда не хватает, и мы везде опаздываем – такой и только такой виделась мне нынешняя жизнь. И теперь, когда никуда не нужно торопиться, я почувствовал себя как рыба на берегу – беспомощным. Я не знал чем себя занять. Я сказал об этом Майцеву и он со мной согласился: трудно после той круговерти, что осталась на другом континенте, оказаться словно в какойто тягучей патоке, где ты практически никому не нужен и от тебя именно в эту минуту ничего не зависит.
Мы зашли в облезлую столовку, где у самого порога вальяжно развалились два кота – рыжий и чернобелый, наглые, раскормленные, и на удивление чистые. Эти мохнатые рожи даже не соизволили открыть глаз, когда мы по очереди перешагнули через них. Весь их вид говорил: жизнь удалась!
Захар кивнул на парочку и сказал:
– Вот так нужно – просто жить и не сношать себе мозг.
– Какой бы дурак еще кормил за это? – спросил я, не ожидая, впрочем, ответа.
Захар пожал плечами и носком ботинка подвинул рыжего на полметра в сторону. Котяра разлепил глаза, недовольно глянул на раздражитель, протяжно зевнул, перевернулся на другой бок и снова попытался заснуть.
– Вот так и в наших институтах большинство работает, – прокомментировал Захар поведение безразличного кота. – “Где бы ни работать, лишь бы не работать”, как говорил завхоз Бубенцов. А нам их пинать и шевелить придется. А они будут сопротивляться, потому что думают, что то, что они делают – это и есть работа. И этот рыжий зверь наверняка думает, что столовку охраняет от плохих уличных котов. А без него все разграбят, кухарок изнасилуют, а крыша внутрь провалится.
В меню нашелся суп с клецками и щи с кислой капустой, какието шницели и тефтели с гарниром из слипшегося риса или почти забытой нами гречки, обязательный компот из сушеных яблок и клюквы, пирожки с повидлом и ватрушки циклопических размеров – примерно как кепи Фрунзика Мкртчяна из “Мимино”. Было все заметно дороже, чем раньше, и вид имело какойто вчерашний.
Я отважился только на пирожок и компот, а Майцев еще взял порцию гречки с рыбной котлетой. Он позвал кошаков, привлекая их внимание котлетой, но обожравшиеся бездельники остались глухи к его “кискискис”.
– Я видел Аньку Стрельцову, – сообщил я.
– Здорово, молодец, – принюхиваясь к гречке, откликнулся Майцев. – И что?
– Хорошенькая она стала. Тоже в институте работает. Системами управления занимается.
– Да ну, скажешь тоже – системами управления занимается! Что она там может делать? Баба, да еще и молодая. Комсомолка. Плакаты со стендами рисует, да чай подает. Ну, может быть, еще по общественной линии.
– Зато хорошенькая.
– Этого добра – как грязи под ногами на Родине, – подмигнул мне Захар. – И хорошеньких, и не очень, и даже откровенно страшненьких, только знай – выбирай. Юленька Сомова тоже была хорошенькая. Кстати, она здесь сейчас. Не хочешь свести знакомство поближе?
Я залпом выпил компот, а пирожок засунул в стакан.
– Пошли, Казанова. Знаток половых отношений, елки…
– А я что? Сам же просил напомнить при случае? Больно теплым стал твой голос, – он придурковато улыбался. – Вот я и… того.
Поход в кино, обещанный Нюрке, состоялся, но продолжения не имел – я сослался на чрезвычайную занятость и пообещал зайти “какнибудь до отъезда”, чего делать, разумеется, не собирался.
 
А потом был Новый Год, куранты и Михаил Сергеевич Горбачев под елкой – без шампанского, деловой и энергичный.
Третьего января мы стали собираться в обратный путь: отпуск не может продолжаться вечно.
Мама похлюпала носом, хорошенько всплакнула и перекрестила меня на дорогу – теперь это стало модно даже в среде идейных коммунистов. Летом страна собиралась отметить тысячелетие крещения и, в свете новой политики партии, приобщение к церковным таинствам перестало быть чемто недопустимым.
Назад, наученные опытом путешествий в обычных вагонах, мы поехали на фирменном поезде N 9 “Байкал”, следующим от Иркутска до Москвы.
Конечно, в нем было ехать гораздо комфортнее: двухместное купе СВ, чистота, любезные проводники, и даже белье, обычно волглое, в этот раз оказалось сухим. В общем, в городгерой Москву мы въехали в самом бодром расположении духа, готовые свернуть любые горы.
А у Изотова нас ждал сюрприз – спустя час после нашего появления на пороге нарисовались Воронов и Павлов. Конечно, это для них в большей мере был сюрприз, ято сказал о нем Захару еще в поезде. И все равно их визит стал приятной “неожиданностью”.
Геннадий Иванович сильно сдал за прошедшие годы – он придерживался рукой за Георгия Сергеевича, лицо стало худым, да и номенклатурный костюм висел теперь на нем, как на пугале огородном. Павлов, напротив, со дня нашей последней встречи стал выглядеть гораздо лучше – то ли лечился весь год, то ли тогда я застал его во время болезни.
Старики обняли нас поочередно и Воронов, так и оставшийся самым “заводным”, начал нам петь дифирамбы: и дело мы делаем великое, и трудно было ожидать такого от двух мальчишек, и теперьто он видит, что молодому поколению все по плечу. Говорил долго, витиевато и напыщенно – наверное, долго готовился.
Павлов посмеивался и поощрительно хлопал меня по плечу. Захар сидел красный как рак – так его не хвалили еще никогда в жизни.
– Ладно, Геннадий Иваныч, прекращай молодежь развращать, а то еще возгордятся без всякой меры, потом устанешь в чувство приводить.
– Так, Георгий Сергеевич, за большое дело не грех и похвалить! Мы же с тобой такого не сделали. Завидую, можно сказать. Но! – Воронов погрозил в воздухе указательным пальцем. – Побелому!
Они все вместе рассмеялись.
– Аркадьич, сообрази чтонибудь на стол. И коньячку, – попросил Воронов. – Мне, сказать честно, эскулапы запретили спиртное, так хоть понюхаю.
– Так ведь где ж его взять? Коньячокто? Боремся же с привилегиями, сухой закон опять же.
– Ну и черт с ним, чай тогда тащи.
Валентин Аркадьевич поманил за собой Захара и на кухне они вдвоем загремели посудой.
– Николай Ефимович велел передавать привет, – напомнил мне Павлов о существовании партийного казначея Кручины. – Он в полном восторге и спрашивает, когда мы сможем повторить чтото подобное?
Я задумался, “вспоминая” будущее.
– Так же быстро – не скоро. Будут эпизоды, и с валютой и с бумагами. Сейчас рынок деривативов начнет развиваться. Доткомы опять же толькотолько начинают поднимать головы. Все только в рост. Если у Николая Ефимовича есть возможность вложить средства в дело на пятьсемь лет, то доход будет приличным.
Говорил ли я правду? Нет. Мне просто чертовски не хотелось иметь за спиной очередного надзирателя вроде незабвенного ЗолляЛапина – теперь уже на постоянной основе. Всему свое время. Но и отказывать напрямую я не имел права.
Павлов с Вороновым переглянулись – видимо, старые волки почувствовали в моих словах какуюто фальшь, и Георгий Сергеевич сказал:
– Хорошо, я передам Кручине твои слова.
А Воронов добавил:
– Но приехали мы на самом деле не за этим. Прошло достаточно времени, чтобы спросить – когда можно будет приступить к реализации второй части нашего плана? К инвестициям в наше народное хозяйство?