Другой путь. Трилогия (СИ)

Разбираться с этим не хотелось, да и перелеты прилично меня утомили. Вспомнив, как трудно перенес акклиматизацию оказавшись в Штатах, я принял душ и просто лег спать.
Утром проснулся в хорошем расположении духа, сходил на ранний завтрак и, обвешавшись фотоаппаратами и объективами к ним, выполз в фойе, где очкастая Ирина собирала желающих осмотреть Кремль.
Как забавно получилось, что будучи русским, я так и не увидел этого символа России, и только став американцем, я получил такую возможность.
Нас провели по брусчатке Красной Площади, дали вволю поснимать Собор Василия Блаженного и Мавзолей, у которого, несмотря на гаденькую погоду, вилась длиннейшая очередь из индусов, китайцев, русских и бог знает кого еще. Мы отказались смотреть на мертвого человека и попросили показать нам Алмазный Фонд. Потому что нет в мире других людей, так же живо интересующихся всякими блестящими штуками, чем американцы и англичане. Ну, кроме меня, конечно.
Богатства российской короны вызвали сдержанное одобрение англосаксов, и каждый мысленно примерил все эти короныбраслетыскипетры на свое бесконечно любимое чело.
Мы обошли белоснежные соборы внутри Кремля, потыкали пальцами в надписи на погребальных урнах с прахом московских князей, их жен и детей. Все, абсолютно всё было не такое, как в Америке.
Мои спутники деловито лопотали, оценивая стоимость Царьпушки или Царьколокола, если их выставить на соответсвующем аукционе, а я едва себя сдерживал от того, чтобы не начать искать дорогого реформатора Горбачева, чтобы передать ему несколько добрых слов и один хороший удар шестикилограммовым Kodak'ом по лысой макушке. Чтобы сохранился "золотой запас СССР" в две с половиной тысячи тонн, а не был распродан и вывезен черт знает куда, чтобы не вымирало население моей страны, чтобы не было отдано за "здорово живешь" имущество моей армии в Европе, чтобы не вырос внешний долг в два раза, чтобы те сорок миллиардов марок, что приготовили немцы как "выкуп" за Восточную Германию все же дошли до адресата, а не были "прощены"… И это только то, что он натворил вне Союза. А если добавить сюда Баку и Сумгаит, Карабах и Ош… Масштабы его разрушительной деятельности за какихто шесть лет потрясали! И, попадись он мне на дороге – не знаю, нашлись бы во мне силы удержаться от одного очень верного, но по сути бестолкового поступка?
На обед мы вернулись в "Россию", а сразу после него группа разделилась: часть поехала смотреть Бородинскую панораму, а другая решила пройтись по ближайшим московским улочкам. Не знаю, было ли это возможно три года назад, но теперь с нами не было никаких сопровождающих.
Я не спешил к Павлову – впереди была еще целая неделя. И весь оставшийся день честно сопровождал троих канадцев, включая Анну, стараясь максимально соответствовать образу дружелюбного янки. Я тыкал пальцем в путеводитель и на ломанном русском: "Горбачофф, вотка, перестройка, здрафстфуйте, добри вечьер, варфаркастрит, адинтватрии" – выспрашивал дорогу у прохожих, громко смеялся, делился жвачкой "Wrigley" с московскими подростками и менял значки на однодолларовые купюры, которыми в избытке запасся по совету Сьюзанн из туристического агентства. К моему удивлению, многие прохожие владели английским на весьма приличном бытовом уровне, и общий язык найти оказалось несложно. Гдето помогали жесты, а гдето рисунки. Балаган удался на славу, и я подружился еще с двумя канадцами – Пьером и Джоан Роуз, пригласивших меня на вечернее распитие бутылочки настоящего ирландского виски, который они успели купить в Duty Free в Хитроу.
От виски я отказался, заявив, что коль уж мы попали в Россию, то и пить нужно водку, квас, и армянский пятидесятиградусный коньяк "Двин", который так любил наш союзник – лорд Черчилль. Идея была поддержана и в баре "России" мы накушались порусски (так, во всяком случае, считала Анна Козалевич – единственная в группе имевшая русские корни и поэтому ставшая беспрекословным авторитетом во всем, что касалось "рашн традишн").
 
Вечером в номере, куда меня довели Пьер и еще какойто англичанин, зазвонил телефон, и вкрадчивый голос на плохом английском поинтересовался, не желаю ли я скрасить свой досуг общением с "рашн пусси"? Помня краем сознания о возможных провокациях, я отказался, нагрубив безвестному сутенеру, пообещавшему в ответ показать мне при случае кузькину мать. Я послал его в задницу вместе с его матерью и "пуссиз". Мы препирались минут пять, пока обоим не стало смешно. Развеселившийся "гёрлз босс" пожелал мне спокойной ночи, и я не преминул этим воспользоваться, отключив телефон от сети.
На следующее утро была запланирована экскурсия в ТроицеСергиеву Лавру продолжительностью в восемь часов. Сказавшись больным от вчерашнего возлияния для столь далекого путешествия, я остался в гостинице.
Еще два часа я слонялся по коридорам "России" выпрашивая у добрых теток на постах аспирин и аскорбинку, потом собрался, сдал ключ и отправился в город – "посмотреть московский ГУМ".
Разумеется, ни в какой ГУМ я не поехал.
Мой путь лежал в сторону Каширского шоссе, на недавно открытую станцию метро "Кантемировская", неподалеку от которой проживал Валентин Аркадьевич Изотов.
Я позвонил в звонок незнакомой мне квартиры на четвертом этаже и, спустя пару минут дверь открылась:
– Здравствуйте, – приветливо сказала… Юленька Сомова, еще не узнавая меня. Потом глаза ее покруглели, распахнулись широко и она добавила: – Ты?!
– Здравствуйте, Юля, – растерянно ответил я.
Повисла неловкая пауза.
Она стояла передо мной в простеньком халатике, переднике поверх него. Совершенно без краски на лице – такая знакомая и близкая, такая, какой я ее помнил в лучшие наши годы. Мне невольно захотелось прикоснуться щекою к ее лбу, волосам, носу, вдохнуть ее запах. И я еле удержался, чтобы не сделать этого и через мгновение морок развеялся.
Она оценивающе смотрела на меня, одетого во чтото явно не со швейной фабрики "Красный октябрь".
А я думал о том будущем, что не случилось, но навязчиво вело людей друг к другу. Видимо, всетаки была в мире какаято предопределенность.
– Как ты меня здесь нашел? – Спросила внучка Изотова.
Я пожал плечами.
– Кого там принесло, внуча? – раздался голос Валентина Аркадьевича из глубины квартиры.
– Это ко мне, дед, – строго ответила Юля.
– Нет, Юля, не к вам, – мне пришлось ее поправить. – К вашему деду.
Она недоверчиво скосила на меня глаза, чуть повернув голову в сторону:
– А откуда вы его знаете? – И не дожидаясь ответа, крикнула деду: – Не, дед, это, оказывается, к тебе.
Она открыла дверь шире:
– Проходите, дед в комнате. Мемуары пишет.
– Спасибо, Юля. Думаю, он будет рад меня видеть.
Войдя, я сбросил кроссовки и ступил ногами на бордовую ковровую дорожку с зелеными полосами вдоль краев.
Изотов почти не изменился, старики вообще не подвержены времени. Он улыбался, рассчитывая, наверное, увидеть когото другого. Но вошел в комнату я.
Валентин Аркадьевич снял с носа очки.
– Сергей? Чтото случилось?
Я покачал головой:
– Ничего важного. Вот, прилетел навестить.
Я чувствовал запах и слышал тихое сопение стоящей за моей спиной Юленьки, и мне совсем не хотелось посвящать ее в наши дела.
– Проходи, гость, садись, – Изотов показал мне на диван у стены. – Это внучка моя, Юля. Она учиться сюда приехала. В институт тонких химических технологий. Третий курс уже. Будущий химиктехнолог, мастер литья резиновых калош. А это – Сергей Фролов. Вот и познакомились.
– Мы немножко знакомы, – поправил я Валентина Аркадьевича. – Мы же из одного города, встречались както.
– Правда? – преувеличенно сильно удивился Изотов. – Вот бывает же такое! Чаю будешь?
Я не успел ответить.
– А вы что, тоже знакомы? – "Сообразила" Юля. – Интересно! А откуда, дед?