Другой путь. Трилогия (СИ)
– Серега, моя профессия запрещает мне чтолибо путать, – проникновенно сообщил Артем. – Если я начну путать, я быстро умру от голода и всеобщего презрения. Нет, все верно – мы летим на Кубу.
– Странно, – заметил Захар.
– Стас, останови, – попросил Артем и, когда машина остановилась, скомандовал: – Оба – на выход.
Мы послушно вышли, и наш сопровождающий отвел нас чуть в сторону.
– Послушайте меня, мальчики, – сказал он. – Я видел дураков, но таких как вы – еще нет. Вы понимаете, что, послушав нашу беседу – всего лишь два часа – любой встречныйпоперечный будет знать, что вы готовитесь для заброски нелегалами в Штаты? Представьте, что Стас – враг. Надолго для них, – он показал большим пальцем за спину, – останется тайной ваша задача?
Мы с Захаром стояли перед ним покрасневшие, будто уличенные в рукоблудии. Ведь нас учили, нам рассказывали, а мы…
– В общем, так, – заключил Артем. – Мне начальство приказало, я сделаю. Но потом напишу рапорт, в котором четко отражу свое мнение о том, какие вы неподготовленные придурки. Понятно?
– Не особенно, – Захар встал в позу.
Не любил он, когда его начинали отчитывать. Случается у человека такая черта характера – вози на нем воду как на ишаке, но ишаком не называй вслух, и все будет ровно. Но Артем ошибся – он сказал то, чего говорить не следовало.
– Ты понятия не имеешь, – говорил Захар, – для чего исполняешь свой приказ. Поручено – делай! И не пищи, понялнет?
Я не увидел того короткого и быстрого движения, что уронило Захара на землю.
Артем нахмурился и почесал подбородок:
– Что за молодежь нынче? Учишьучишь… У тебя тоже есть возражения?
Я наклонился над Майцевым.
– Все с ним нормально будет, – посулил Артем. – Если научится уважать чужие шрамы.
Я поднял друга – его немного качало, а глаза не желали фокусироваться на действительности.
Регистрацию и таможню в Шереметьево мы прошли как раскаленная спица через масло – не останавливаясь ни на минуту. Артем предъявлял всюду наши документы, а мы просто шли за ним следом, как за ледоколом. И ни у кого из пограничночиновной братии не возникло вопросов, на которые нашему опекуну трудно было бы ответить.
Я выезжал за границу в первый раз. У Захара уже был такой опыт – в девятом классе он пропустил две недели школьных занятий, потому что Майцевустаршему досталась семейная путевка в Болгарию. Но как говорится: прапорщик – не офицер, курица – не птица, Болгария – не заграница. При упоминании Болгарии чаще всего говорили – "а, шестнадцатая республика!" и никто всерьез зарубежьем ее не считал. Примерно как и Монголию, только в Монголии не было моря и никто туда по доброй воле ехать не желал, в большом отличии от солнечной республики на черноморском побережье. Поэтому для Захара все было так же непривычно, как и для меня. Мы крутили головами по сторонам, все нам казалось в диковинку.
Такого количества иностранцев я не видел еще никогда. Да если не считать короткой пьяной ночевки в ДАСе у Леньки, я вообще никогда не видел иностранцев. А здесь они бродили целыми толпами – очень разные, совершенно недисциплинированные, одетые в какието невообразимые штаны в клеточку, какие в Союзе увидишь разве что на клоунах в цирке, и яркие рубахи. Чаще всего говорили на английском, слышался немецкий язык, гораздо реже французский, испанский и итальянский.
– Тоже на "Дружбу" народ прилетал, – объяснил нам столпотворение Артем. – Легкоатлеты.
Я посмотрел на стоявшего почти на нашем пути здоровенного дядьку в красных штанах и зеленой рубахе навыпуск, без самой малости двух метров роста, с кулаками, в которых легко можно было спрятать бутылку пива – даже пробка не торчала бы, наверное.
Проследив за моим изумленным взглядом, Артем хмыкнул:
– Разные бывают легкоатлеты. Этот ядрами кидается. Или молотом. Метров так на шестьдесят.
К громиле в красных штанах подошел еще один такой же, чуть ниже, но зато с монументальным пузом, они чтото весело стали обсуждать, громко хохоча на весь терминал.
– Какието дикие они совсем, – заметил Захар.
– Капиталисты, чего с них взять? – скорчил презрительную гримасу Артем. – Направо посмотрите, немцы из братской ГДР стоят – тихо, чинно, спокойно. У окна чехи – тоже видно, держатся вежливо и с достоинством, а эти… бестолковые. А вон и наш административный помощник руководителя делегации – Владимир Семенович Бор, сейчас я вас познакомлю.
Мы подошли к серьезному мужику, вполголоса отчитывавшему какогото невзрачного человека – это было видно по его нахмуренным бровям, рубящим жестам правой ладони и потупленному взору распекаемого.
– …раз услышу подобное, вылетишь из состава с треском! – закончил Бор. – Не знаю, чего там позволяет вам Олимпийский комитет, со мной такие вещи не пройдут. Либо как я сказал, либо вали отсюда в свой Хабаровск! Свободен.
Он повернулся к нам:
– Здравствуй, Артем. Это и есть твои ассистенты?
– Да, Владимир Семенович. Захар и Сергей.
Нам пожали руки.
– Держитесь Артема, – велел нам Бор. – Если потеряетесь, ищите меня, но лучше не нужно теряться незапланированно, потому что будет вам плохо. Лучше всего, чтоб вас никто не видел и не слышал до самого возвращения. Усекли?
– Ага, да, – нестройно ответили мы и пошли за Артемом на посадку.
Раньше на самолете "Ил62" мне летать еще не приходилось. "Як40" и "Ту134" – вот и все, чего я уже опробовал. Очень хотелось посмотреть на новые "Ил86" и два таких самолета я увидел на поле: они были просто громадны – как киты среди селедок. Я замер перед окном. Артем посмотрел на самолеты и сказал:
– Удобные машины, комфортные, только летают недалеко. Мы без пересадки на шестьдесят втором за двенадцать часов доберемся, а на этих сутки придется мучиться, да с пересадкой гденибудь в Париже.
Пересадка в Париже! Я увидел, как загорелись глаза у подошедшего к нам Захара. И Артем тоже заметил.
– Не раскатывай губу, парень, – усмехнулся он. – Из аэропорта вас бы все равно никто не выпустил. А в посадочной зоне все международные аэропорты одинаковы. Если, конечно, дело происходит не в Африке.
Я несколько раз пытался рассмотреть будущее Артема, но всегда все было одинаково: после того, как он передаст нас в Гаване следующему в длинной цепи сопровождающих, мы о нем никогда больше не услышим. Так же как никогда больше не увидим Владимира Бора.
Первый советский межконтинентальный реактивный самолет "Ил62" оказался внутри длинной тесной кишкой с двумя рядами строенных сидений – примерно как хорошо мне знакомый "Ту134", но с добавочным посадочным местом с каждой стороны от прохода. А в остальном – ничего интересного.
Захар великодушно уступил мне место возле окна и около пяти часов вечера я увидел, как мы оторвались от земли, взмывая в небо навстречу неизвестности.
Артем сидел возле прохода и часто улыбался проходящим стюардессам.
Захар постоянно зевал, борясь с заложенными ушами.
Нас кормили в полете три раза. Дважды я вставал из кресла, чтобы просто пройтись по проходу, размять ноги и затекшую спину.
Едва ли не впервые за последние месяцы у меня появилось время подумать о происходящем. И первый вопрос, который я себе задал, был такой: почему мои "несгибаемые старики" мне поверили? Ведь они сами строили "Союз нерушимый"! Неужели выстроенная ими система не имела никакого запаса прочности, и они точно знали, что она рухнет? Тогда что они за строители, и не зря ли я им доверился? Ведь пока я научусь чтото делать сам, пройдет немало времени, и пока оно будет идти, я все буду делать так, как мне скажут – не без сопротивления, конечно, если увижу от действия негодные последствия, но всетаки не сам. Что двигало ими, когда они принимали решение? Почему они согласились на какуюто невнятную игру с отдаленными перспективами, вместо того, чтобы поговорить с теми товарищами, что остались во власти и удалить из Кремля явных предателей? Не хватало политического авторитета? Но если им не хватало, то каков же был вес в партии у тех, кто реально чтото решал? Или мы всетаки стали участниками какойто хитрой интриги? Но тогда нас должны были держать при себе – к чему отправлять на край света идеальный детектор? Хотя, какой из меня идеальный детектор – все мои знания о будущем это лишь моя личная память и газетные статьи, объясняющие, что и как произошло. И тогда мои старики должны понимать, что реальной подоплеки многих вещей я просто не могу знать – потому что эта информация и в будущем для меня будет недоступна.