Сокол на рукаве (СИ, Слэш)

 — Больно? — спросил Эдмон, в который раз целуя его в плечо, на несколько дюймов выше повязки.
 Больно было ужасно. Никогда в жизни Пьер не испытывал такой сильной и продолжительной боли, но куда хуже было другое — было страшно, потому что теперь он полностью зависел от воли человека, которому он отдал себя целиком, и Пьер покачал головой.
 — Не скрывай, Пьер. Если нужно, я прикажу принести отвар из трав. Должно стать легче. Доктор сказал не злоупотреблять им, но…
 — Что теперь будет? — прошептал Пьер.
 Эдмон лишь пожал плечами и обнял его ещё крепче.
 — Всё, что захочешь, Пьер.
 — Он сказал, будут правила… Какие?
 Эдмон облизнул губу и отвёл в сторону прядь волос Пьера, силясь заглянуть ему в глаза, но тот старательно прятал взгляд.
 — Ты не сможешь покидать город. По крайней мере, пока. К тебе будет приставлена свита — слушайся их, так тебе будет легче приспособиться. Я буду стараться приезжать к тебе как можно чаще. И я никому больше не позволю коснуться тебя, Пьер. Это всё.
 — Приезжать… — повторил Пьер шёпотом, — я думал, хотя бы здесь мы будем вместе…
 — У меня будут дела в городе, Пьер. Но это всё. Ты знаешь, я не люблю ни карнавалов, ни шумных вечеров. Всё моё свободное время — только для тебя.
 Эдмон замолчал, продолжая гладить Пьера по волосам. Тот медленно затихал, но скорее от усталости, чем от того, что верил.
 — Возьми меня, — попросил он вдруг, и теперь уже вздрогнул Эдмон. Тело Пьера было прижато к его собственному тесно-тесно, но как бы долго он сам ни ожидал этой ночи, ни грамма возбуждения не было в нём в эту минуту, и ни грамма желания он не чувствовал в теле Пьера.
 — Не надо, — сказал Эдмон мягко.
 Эдмон поцеловал Пьера в лоб и попытался встать, но Пьер поймал его за рукав:
 — Почему? Почему даже теперь ты отвергаешь меня?
 — Пьер… — Эдмон вздохнул и осторожно отцепил его пальцы, — у нас впереди все ночи и вся жизнь. Сделаем это тогда, когда это доставит нам радость, хорошо?
 Пьер неуверенно кивнул и зажмурился. Он чувствовал себя дураком, но всё равно никак не мог избавиться от страха. Пьер будто бы потерял опору и теперь бултыхался посреди океана, не зная, в какой стороне земля. Ужас пережитого ритуала ещё не отпустил его. Он чувствовал себя использованным и облапанным, хотя никто кроме палача и служек так и не коснулся его. И Эдмон по-прежнему ничего не обещал. От этого становилось ещё страшнее. Впрочем, однажды Эдмон уже обещал ему, что никому не позволит ни касаться его, ни смотреть — и всё же на Пьера смотрели. И тогда, давая обещание, Эдмон не мог не знать о ритуале, но ничего не сказал. Пока что рассказы Леонеля и Жереми куда больше походили на правду, чем короткие обмолвки Эдмона, но назад пути быть уже не могло.
 
 Эдмон вернулся через какое-то время уже обнажённый и опустился на кровать рядом с Пьером.
 — Дай сюда, — он приподнял Пьера за плечи и принялся сдирать рубаху, а затем отшвырнул её на пол и снова стал целовать плечи Пьера, раскрасневшиеся от грубой ткани, грудь и набухшие, раздраженные соски. Спустился вниз и приласкал языком пупок. Снизу вверх он внимательно смотрел Пьеру в глаза, опасаясь напугать. Потом скользнул вниз и поймал ртом обмякшую плоть.
 Пьер не мог возбудиться. Если бы Эдмон в самом деле согласился взять его, должно быть, эта ночь запомнилась бы ему как самая ужасная в жизни, потому что ещё и этого знака принадлежности на своём теле выдержать он бы не смог. Однако такие лёгкие и мягкие движения всё же были приятны. Эдмон мягко посасывал его плоть, выпускал её изо рта и облизывал яички. Он не торопился, и в конце концов что-то всё-таки зашевелилось у Пьера в паху. Он так и не возбудился по-настоящему, но всё же через какое-то время излился скупо в рот Эдмона, и вместе с семенем из него будто бы вышли остатки эмоций, остатки страха и остатки боли.
 Эдмон скользнул вдоль его тела вверх и коснулся губ Пьера своими солёными от спермы губами. Пьер хотел было ответить на поцелуй, но даже на это у него не осталось сил, так что он лишь приоткрыл рот и слабо шевельнул языком.
 — Спи, — шепнул Эдмон. Перекатился на бок и снова прижал Пьера к себе. Больше из той ночи Пьер не запомнил ничего.
  
 ***
 Проснулся Пьер поздно, хотя за окном ещё стоял сумрак — тучи застилали небо, и по окну стучал мелкий дождик.
 Пьер не сразу понял, где находится. Едва вспомнив обрывки вчерашнего дня, он заплакал и плакал так, не открывая глаз, пока слёзы не иссякли и плач не сменился икотой.
 Смотреть, куда он попал, не хотелось. По-прежнему будто наяву он слышал слова Леонеля о том, что живущие здесь обязаны исполнять любую прихоть.
 Наконец он решился и всё-таки поднял веки, а затем моргнул, снова пытаясь оценить обстановку, в которой оказался.
 Спальня не походила ни на одну из тех спален, где он ночевал в последние полгода, хотя и отличалась от них не слишком сильно — потолок здесь был расписан незнакомой фреской, изображавшей стайку амуров, снующих вокруг Афродиты, обои были голубыми с серебром, а полог у кровати более лёгким, чем в его собственной спальне.
 Погода не способствовала желанию вставать, и Пьер лежал, глядя в потолок, медленно складывая в голове картину ситуации, в которой оказался, и пытаясь понять, какое отношение к ней имеет шёлковый полог над кроватью — с амурчиками и Афродитой — всё, в общем-то, было понятно.