Милость крестной феи (СИ)
— Я верю вам, — наконец прошептала она, враз посуровев: никогда еще ей, выросшей в любви и заботе, не приходилось узнавать о чьей-то тайной ненависти. Если равнодушие со стороны Ашвина нанесло ей глубочайшее душевное увечье, то известие о мстительной недоброй фее, напротив, прижгло кровоточащую рану. Случилось то, на что надеялся мудрый Одерик: Эли желала бороться за свою судьбу, раз уж выяснилось, что с ней жестоко забавляются.
— Веришь… и прощаешь? — с мольбой в голосе спросила Маргарета, склонившись над ней.
— Ах, матушка! Разве я могу сердиться на вас за то, что вы хотели мне лучшей судьбы? — ответила Эли, с трудом разлепив спекшиеся губы. — Но, если это правда, и на мне действительно лежит проклятие — я пойду в тот сад. Хочу говорить с феей, которая вознамерилась погубить меня. Я не вещь, чтобы распоряжаться моей судьбой, не сказав мне при этом ни слова! Даже феям не позволено так со мной обращаться!..
И как ни была Эли слаба — она тут же встала с постели, не обращая внимания на жар и слабость, и, не дожидаясь ничьей помощи, принялась одеваться. Если обиды на родителей оказалось достаточно, чтобы привести ее в сознание, то оскорбление, нанесенное феей, и вовсе чудесным образом подняло на ноги. Определенно, гнев придавал Эли больше сил, чем все микстуры доктора вместе взятые.
— Чего-чего, а неуважения к себе наша дочь не потерпит, — вполголоса сказал Одерик жене.
Эли и фея (10)
От старого сада к тому времени осталось только название: дурные воспоминания одних людей и неясные страхи других сделали свое дело — лес вернул себе эту землю, вплотную подступив к ограде усадьбы. Теперь здесь царили рябина и клены, слышался запах сосновой хвои, шелестела листьями беспокойная молодая осина. В кружевах высоких папоротников темнели искривленные останки старых яблонь, походившие на огромных черных ящеров, затаившихся в ожидании жертвы. На том месте, где Маргарета когда-то звала фею, осталась крохотная поляна, затянувшаяся влажным рыхлым мхом — ни одно дерево не решилось вырасти здесь.
— Злое, злое место! — шептала Маргарета, держа дочь за руку. — Не стоило нам сюда возвращаться!
Но как ни умоляли они с Одериком — Эли не согласилась вернуться домой.
— Оставьте меня здесь одну, — твердо сказала она. — Я буду звать фею до рассвета каждую ночь, начиная с этой. С места не сойду, пока она не ответит, и если умру, то не от любви, как ей хотелось бы, а от обычной простуды. Вряд ли госпоже волшебнице это понравится!
— Упрямства в тебе ничуть не меньше, чем во мне когда-то, — печально промолвила Маргарета, смирившись с тем, что не переубедит дочь. — Но хватит ли у тебя храбрости?..
— Храбрость в таком деле совершенно лишняя, — не согласился с ней Одерик. — Нашей дочери сейчас куда нужнее рассудительность!.. Но что толку говорить о рассудительности, если мы стоим здесь среди ночи? Вся эта затея — чистое сумасшествие!..
— Я останусь здесь, пока не увижу фею, — был единственный ответ Эли, и родителям ее пришлось смириться с этим решением.
Одерик и Маргарета нехотя оставили дочь, перед тем повторив бесчисленное количество раз свои напутствия — столь же искренние, сколько и бесполезные. Ни храбрость, ни рассудительность не пригодились Эли в ту ночь: говорить с феей без страха и оглядки — гибельное дело, а искать в ее словах истину, на которую можно опереться в своих рассуждениях — и вовсе глупо. Не станем тянуть беса за хвост: конечно же, дама туманов и звезд откликнулась на зов Эли, перед тем выждав положенное по фейским обычаям время. Поспешность не к лицу даже смертным людям, пытающимся казаться важными, а уж бессмертным созданиям торопиться вовсе не пристало, и фея точно угадала тот миг, когда надежда зовущего сменяется отчаянием, ослабляющим разум и тело.
Если к Маргарете в свое время она явилась созданием ночи, сотканным из непроглядной черноты, то к ее дочери пришла частицей млечного пути, мерцанием тумана, впитавшим в себя лунный свет. Будь на месте Эли человек, ничего о феях не слыхавший — наверняка бы сразу решил, что так прекрасно в ночи может сиять лишь нечто добрейшее по своей природе. Но Маргарета подробно и без утайки пересказала свой разговор с феей — тут уж не приходилось сомневаться, ведь эта простая женщина нипочем бы не смогла придумать столько злых и темных слов! — и Эли не обманулась красотой волшебного существа. Свет этот был жестоким и холодным, и горе тому, кто понадеется найти в нем спасение!..
— Славной ночи тебе, маленькая Эли, дочь малодушной Маргареты, — нежно и страшно промолвила фея. — Я знала, что ты пожелаешь со мной говорить. Болит ли твое сердце, милое дитя? Разрывается ли на части?..
И от слов этих Эли, еще недавно намеревавшаяся держаться гордо и бесстрашно, горько зарыдала, упав на колени. Была ли в речах феи особая магия — или силы самой Эли к тому времени иссякли, — но этого крошечного укола хватило, чтобы боль и отчаяние захлестнули ее с головой, заставив забыть о сопротивлении.
— Да, — только и смогла она произнести. — Так больно, больно!..
— Это только начало, — пела фея, приближаясь и окутывая свою жертву пронизывающим холодом. — Ты будешь страдать все сильнее с каждым днем. Все мысли уйдут — кроме той, что о его равнодушии. Все твое счастье — в нем, а кроме него — ни счастья, ни смысла. Жизнь будет пуста, как будто весь мир превратился в бледную тень себя прежнего. Ни солнечный свет, ни шум дождя, ни пение птиц, ни людской смех не тронут больше твое сердце, ведь оно целиком и полностью заполнено любовью к нему, и больше там нет места ни для чего…
— Как избавиться от этого проклятия? — прошептала Эли, не глядя на госпожу туманов, которая становилась все выше и ярче, словно питаясь горем и болью.
— Проклятье? — воскликнула фея. — Кто обманул тебя? Это глупая и злая клевета! Разве может любовь быть проклятием? Любовь — это величайшее счастье!
— Но вы сами говорите, что я не смогу радоваться солнечному свету…
— Какой вздор! — фея презрительно рассмеялась. — Кому нужна такая радость? Она годится только для безродных нищих, для самых глупых неудачников! Радоваться солнцу, которое и так всем светит!.. Разве не достойна ты более редкого и изысканного счастья?
Эли молчала в растерянности, не зная, что сказать на это. Ей еще не доводилось слышать слова, которые звучали правдиво и складно, но при всем том ощущались, как нечто неправильное и насквозь лживое.
— Но я хочу любить весь мир, как раньше, — наконец сказала она неуверенно.
— Любить весь мир — это все равно что никого не любить, — тоном, не терпящим возражений, ответила фея. — Особенно для девушки! Разве ты не знаешь, что главная мечта любой женщины — взаимная любовь к достойному мужчине? К лучшему из мужчин? Каждая сказка, каждая песня говорит об этом: без такой любви женская жизнь пуста и бессмысленна! Разве не затем приходила сюда твоя трусливая мать? Она не просила для тебя славы, почета, уважения — только желала выдать тебя замуж за принца! Потому что даже такая глупышка, как она, знает: высшая награда для девушки — влюбиться, ощутить взаимность, а затем — удачно выйти замуж. О каком мире ты говоришь? Он не нужен тебе! Твой мир — это твой принц, с него начинается смысл твоей жизни и на нем же заканчивается. Нет иного счастливого конца у женской судьбы, и чем бы иным она не пыталась наполниться — останется пустой! Только я могу помочь тебе получить любовь и дать смысл существованию.
— Принц? — повторила Эли еще более растерянно.
— Не так уж легко сплести судьбы в нужном порядке, когда речь идет о таком захолустье, — отмахнулась фея. — Пришлось немало постараться, чтобы исполнить свое обещание — мы не бросаем слов на ветер! Немного хитрости, немного старых секретов — и, к тому же, я чую королевскую кровь так же ясно, как люди отличают хорошее вино от плохого. Иногда приходится пользоваться подручными средствами, чтобы получить желаемое — и я искала подходящего мальчишку долгие годы. Он принц, хоть сам того еще не знает. Что мне судьбы династий и королевств, если на кону нынче мое обещание? Я сказала, что ты влюбишься в принца — и привела бы его к тебе, пусть даже для этого мне пришлось перевернуть вверх ногами десяток королевств!.. Или ты сомневаешься в моем могуществе, девочка?