Великий и Ужасный 5 (СИ)

— Ты обещал мне интервью, — в самое ухо жарко прошептала она. — И не смей соглашаться, когда тебя осадят мои коллеги. Вон они уже точат ножи по твою душу! Я первая на тебя глаз положила, помни это!
Сунула мне в карман визитку с контактами, чмокнула в щеку — в опасной близости от губ, оставив след от алой помады, и пошла к трассе, виляя бедрами. Прямо к шикарному черному электрокару, возле которого ее поджидал загорелый блондин в кислотного цвета футболочке и таких же шортах. Он тоже был кудрявый, как гребаный серфер из американских фильмов.
— Однако! — проговорил я, задумчиво вертя в руках картонку с адресом электронного ящика.
Но раздумье было недолгим: ко мне мчались журналисты.
— Господа и дамы акулы пера, пираньи микрофона и мурены видеокамер! Сегодня я не в настроении, и потому — первому, кто задаст мне вопрос, я откушу хлебало, — громко и четко произнес я. А потом добавил: — Остальные имеют шанс на эксклюзив.
* * *
  
Глава 5
 
Дом, милый дом
 
— В последнее время я думаю: на кой хрен тут стоит стена, если Орда ждет Инцидента, как манны небесной, и готовится к нему, как к празднику? До нас всё равно ни одна псина не добегает! — мой любимый охранник по имени Алёша стоял и курил у ворот на КПП. — А потом кто-то из ваших бесенят насирает на камеру или швыряет тухлые овощи в амбразуру ДОТа, или пробует перелезть через отвесной трехметровый бетонный забор с колючей проволокой сверху, и я думаю уже о том, что по проволоке следовало бы пустить электрический ток. А амбразуру закрыть каким-нибудь бронестеклом.
— Что, и тебя допекли? — участливо поинтересовался я.
— Мне кажется, что я не в полиции служу, а в психдоме, — пожаловался он. — Бабай, это ведь ты виноват. Ты по своему собственному желанию, в трезвом уме и твердой памяти пригласил сюда этих… Этих…
— Черных уруков? — поднял бровь я. — Так тут уж выбирай, Алёшенька — или дудочка, или кувшинчик. Или Инциденты как раньше, по самые гланды, когда твари до «Семирамиды» докатывались, а дожди из кислоты пополам с кровищей даже на Академгородке шли, или — мы, грешные.
— Честно говоря, я даже не знаю, что лучше, — он докурил, бросил бычок под ноги в кучу таких же бело-оранжевых остатков самоуничтожения и пошел в дежурку.
— Говнюк ты, а не Алёшенька, — громко сказал я. — Это черная неблагодарность, я считаю. Мы делаем твою работу, а что детки корнеплодами швыряются — так это всё пустяки, дело житейское. К народу надо помягше, а на вопросы смотреть — ширше!
— Куда уж ширше! — вякнул из дежурки Алексей. — В Европах, говорят, закон есть — если уруки больше трех собираются вместе, в них разрешено стрелять всем и каждому! А наш Государь вас, иродов, почему-то возлюбил и привечает!
Я уже не стал рассказывать прописные истины про дискриминацию урук-хая, толку от этого ведь — ноль! Но ляпнуть в ответ что-то было нужно:
— Поэтому уруки в Европе, если и собираются больше трех, то только для того, чтобы что-нибудь сжечь, кого-нибудь оттрахать и выпотрошить. Ты давай ко мне на кофе заглядывай, я тебя к маяку свожу, посмотришь, что там творится, сразу твоя система ценностей с ног на голову перевернется…
— Нет уж, — Алеша нажатием кнопки заставил створки ворот раскрыться. — Мое место тут. Мое дело — пропускной режим блюсти. Вот я и блюду!
— Блюди! — махнул ему рукой я и шагнул в Сан-Себастьянскую Хтонь, на родной Маяк, по родному Проспекту.
Здесь всё было так, как надо. Ну да, разбитые окна зашиты листами облупленного металлопрофиля и горбылём с намалеванными поверх граффити. Да, у части зданий не хватает крыш и пары этажей, и там, сверху, растет жизнелюбивая южная зелень и расцветают цветы. Конечно, вместо социальной рекламы о вреде курения и алкоголя у нас выплясывают голографические эльдарки в бикини, а все стены обклеены афишами Надымского чемпионата по кулачным боям и обрисованными плакатами Миха Стасяйлова, Киркора Филиппова и Тиля Бернеса. И да, на Проспекте полно типов со свирепыми рожами, с ног до головы обвешанных оружием, но…
 
Но мусора теперь почти и нет, ямы на Проспекте — заделаны, у свирепого народа в глазах — решимость и веселая злоба, а не безнадега и фатализм, которые я видел тут еще год назад! Дымят трубы предприятий, грохочут и гудят инструменты на бесконечных стройках, звенят клинки и бахают винтовки на тренировочных площадках… Вьются над башкой дроны, лучи солнца с трудом пробиваются сквозь хтоническую хмарь. Пахнет порохом, кровью, специями, жареным мясом, кофе и каленым железом, конечно… И реют над жилыми домами, заведениями и блокпостами черные знамена с белой дланью! Вот я и дома!
— Хуеморген!!! — орут гномы из подвальчика.
У них там мастерская по заточке и шлифовке клинков всех форм и размеров.
— Гар-р-рн! Бабай-ять идет-нах! — машут мастерками и шпателями снага со строительных лесов. Ими руководит Тройка, один из моих первых зеленых адептов. — Лок-тар огар!
— Бабай, у тебя спина белая! — тычут пальцами гребаные папуасы непонятного пола и возраста, клыкастые и патлатые, и корчат рожи с крыш, где играют в бесконечного кича и откуда швыряются в прохожих теми самыми овощами, а еще — дохлыми птицами, мелкими тварями и кирпичами. Милые детишки предпубертатного возраста!
Хрена с два, не куплюсь на их дебильные подколки. Но в витрину галантерейного магазина Мефодия, которому помог когда-то расторговаться мылом, на всякий случай посмотрел — мало ли, мелкие гады успели намазать мне куртку? Не, не успели.
В общем, хорошо тут было. Лучше, чем за стеной! И придумал это всё я! Придумал — и сотворил. Ну, или заставил других сотворить, всякое бывало. Главное — вот оно, мое детище. Вот она — Орда, из одной забегаловки с кофе и фастфудом выросшая в Идею, которая получила свое материальное воплощение в десятках градов и весей Государства Российского! Кто у нас тут великий и ужасный, а? Я — великий и ужасный!
— И Ельцин такой молодой
И юный! Октябрь впереди… - от избытка переполнявших меня радостных чувств громко и пафосно пропел я, а потом остановился и матерно выругался.
Какой, в жопу, Ельцин? Что за дичь в голову лезет? Что, снова нервишки пошаливают? Вроде ж только-только из очередной зарубы, и черепов прибавилось, и маны — через край, и прерванный ритуал за подвиг неведомые силы засчитали и закорючек на предплечье добавили… А поди ж ты — Ельцин! Нам такого и за деньги не надь, и даром не надь…
«Орда» с ее манящими кофейными запахами осталась в стороне. Конечно, тянуло меня туда, встать за стойку с легендарной уже байкальской бочкой, которая теперь работала тумбой для кассового аппарата и ДЗОТом по совместительству, сварить тысячу маленьких чашечек кофейку, потрепаться с пацанами… Но всё состояние мое отчетливо свидетельствовало о том, что пить мне нужно не кофе, а этиловый спирт. Ладно, спирт — это не эстетично. Например — полынный абсент. От него меня хоть на полчаса развезет, и думы окаянные перестанут в башку лезть.
А напиваться абсентом нужно не в «Орде». Для таких низменных развлечений есть «Надым»! И плевать, что еще утро, и он не работает. Для меня — всегда работает! Достав планшет, я вызвал Витеньку и уже через секунд тридцать лицезрел его осьминожью нежную физиономию и еще две дикие, но очень симпатичные рожицы — неких урукских барышень, которых я не видел черт знает сколько месяцев.
— Витенька! Ну, и вы, Шерочка с Машерочкой… Открывайте «Надым», великий вождь изволит грустить и намерен выпивать весь абсент в вашем заведении! — заявил я.
— Задолбешься выпивать, — тут же заявила Шерочка.
— У тебя жопа слипнется столько сахара разбавлять! — подхватила Машерочка.
— А нахрен мне сахар? — удивился я.
— Чтоб жизнь медом не казалась! — категорично заявили орчанки.
О, сукападла, пару секунд общаемся, а у меня уже мозг плавится! Какие мерзкие всё-таки существа эти черные уруки!
— Витенька… Если притащишь с собой на бар этих двух шиншилл, я тебе все щупальца оборву, а им — жопы надеру, — пригрозил я.