Дом на берегу лагуны
– Ты думаешь, раз ты закончила Вассар-колледж, так уже все знаешь? – сказала Ребека, вырывая у меня из рук тетрадь. – Ты всего-навсего вчерашняя студентка и понятия не имеешь, что жизнь – это дерьмо. Когда-нибудь ты придешь ко мне за помощью, тогда и узнаешь, что хорошо, а что плохо.
Она захлопнула тетрадь с лилиями и никогда меня не простила.
22. Дуэль из-за Эсмеральды Маркес
И все же до неприятного случая с Эсмеральдой Маркес я не отдавала себе отчета в том, как сильно ранила Ребеку. С тех пор все и началось; это было первым звеном в цепи напастей, постигших нашу семью. С того момента Игнасио перестал доверять Кинтину, а Ребека перестала доверять мне.
Эсмеральда родилась в Понсе, и мы были с ней подругами всю нашу жизнь. В детстве мы были соседями – она жила в переулке Любви, в двух кварталах от улицы Зари, и, хотя Эсмеральда была на четыре года младше меня, на все праздники и вечеринки мы ходили вместе. Она тоже посещала Балетную школу Керенски и танцевала в кордебалете в спектакле «Лебединое озеро» в театре «Ла Перла».
Эсмеральда была дочерью доньи Эрмелинды Киньонес, модной портнихи и официальной любовницы дона Боливара Маркеса, известного адвоката, который занимался конфликтными делами между рабочими сахарных заводов и их хозяевами. Он был женат на донье Кармеле, очень толстой и очень набожной сеньоре, которая отдавала все свое время церкви. Донья Эрмелинда была любовницей дона Боливара уже много лет. Он появлялся с ней повсюду: в клубе «Де Леонес», в «Понсе кантри-клубе» и даже на вечеринках в домах своих друзей, которые никогда не закрывали двери перед доньей Эрмелиндой. Подобная ситуация была не так уж необычна – в Понсе некоторые кабальеро, имеющие определенное общественное положение, содержали официальных любовниц и везде появлялись сними.
Донья Эрмелинда была мулатка с тонкими чертами лица. Она родилась в одной из хижин Майагеса в деревне на восточном побережье Острова, известной своим швейным производством. Ее мать была вдовой с семью дочерьми, и, как только какой-либо дочери исполнялось восемь лет, она начинала зарабатывать себе на жизнь шитьем. Ночи напролет они сидели вокруг керосиновой лампы, шили и вышивали нижнее белье, ночные рубашки, трусики и лифчики, все самое красивое из того, что делалось в деревне на продажу. Когда в Европе разразилась Первая мировая война, французских кружев, которые использовались для украшения нижнего белья, в Соединенных Штатах не стало, потому что немецкие субмарины топили пароходы из Европы. Управляющие американских фабрик по производству белья в Бостоне и Нью-Йорке обратили взоры своих хозяев на Пуэрто-Рико, который славился своими отделочными кружевами. Они явились на Остров и открыли множество ателье по пошиву белья на восточном побережье. «У белошвеек Пуэрто-Рико, – говорилось в рекламах белья, которые появились тогда в Соединенных Штатах, – пальцы тонкие, как стебли цветка, и такие же хрупкие и чувственные, как у белошвеек Ганта».
Эрмелинда была старшая из сестер и раз в неделю ходила вместе с матерью на фабрику в Майагесе продавать кружева и белье, которые они изготовляли всей семьей. Мистер Турнбул, управляющий фабрики, доверял им – мать Эрмелинды была женщиной ответственной – и разрешал забирать домой штуку шелка и моток тонких ниток, которые нужны были для работы. Через неделю, когда мать Эрмелинды отдавала готовые изделия, мистер Турнбул платил ей двенадцать сентаво за каждую пару белья, отделанного тонким кружевом, и брал всего лишь небольшие комиссионные за то, что они могли работать дома.
Однажды Эрмелинда сидела на краю тротуара и ждала, когда ее мать выйдет из конторы мистера Турнбула, как вдруг увидела в придорожной канаве старый номер «Харперс базар». Она ходила в школу в Майагесе, где благодаря распоряжению губернатора Истона выучила английский язык. Она подняла журнал с земли и стала листать его. Одна реклама привлекла ее внимание: на ней некая блондинка собиралась улечься в постель. Она была точно в таком же неглиже, которое они с сестрами закончили около трех недель назад и за которое мистер Турнбул заплатил ее матери ровно пятьдесят сентаво. Он продал его в Нью-Йорке за пятьдесят долларов в магазин под названием «Секс файф авеню». Эрмелинда своим глазам не верила. Она так возмутилась, что пообещала никогда большее не шить на мистера Турнбула.
Ей было шестнадцать, и она была очень привлекательна. Высокая и худая, как терпентиновое дерево, с глазами цвета меда и кожей цвета светлой корицы. Но самым привлекательным в ней были непроходимые заросли кудрей, таких густых и непокорных, что их не брал ни один гребень. Поэтому, с тех пор как ей исполнилось пятнадцать, она всегда носила на голове тюрбан из яркого шелка.
В двадцатые годы многие женщины Острова вынуждены были зарабатывать на хлеб насущный тяжелым трудом. Суфражистки, следуя примеру своих единомышленниц на континенте, ходили по деревням и призывали женщин бороться за свои права. В 1926 году когда рухнула сахарная промышленность и разорилось столько креольских владельцев гасиенд, – тех самых, которые заказывали Павлу особняки, – тысячи рубщиков сахарного тростника оказались без работы. Только благодаря белошвейкам деревня не вымерла или почти не вымерла от голода. Швеи составляли тогда больше половины рабочей силы, а денег получали гораздо меньше, чем мужчины. Минимальная зарплата женщины – шесть долларов в неделю, начиная с восемнадцати лет, и четыре доллара в неделю у тех, кто моложе.
Эрмелинда слышала, что белошвейки Острова собираются организовать забастовку, и решила присоединиться к этому движению. Благодаря проспекту Федерации американских профсоюзов, который случайно попал к ней в руки, она изучила все, что касалось забастовок. Она надела поношенные брюки и армейские ботинки, которые ей подарили в Армии спасения, села верхом на старого мула, которого купила на бойне, и начала свою кампанию. Когда шел дождь, пряталась под огромным листом маланги, держа его над головой как зонтик. Несколько месяцев она только и делала, что ходила по деревням и горным тропинкам, всюду произнося речи и призывая женщин присоединиться к ее подвижничеству.
Наконец забастовка началась, и донья Эрмелинда прибыла в Понсе, желая непременно в ней участвовать. В воскресенье она взошла на подмостки оркестра пожарных на площади Дегету и начала произносить речь. Как раз в этот момент дон Боливар Маркес проезжал мимо в открытом «меркури» желтого цвета. Его супруга, донья Кармела, была на десятичасовой мессе в соборе, а так как дон Боливар не переступал порога церкви, он катался вокруг на своем «меркури» в ожидании, когда можно будет забирать супругу домой. На следующей неделе предполагалось начать забастовку белошвеек в столице, и Эрмелинда подстрекала тружениц иголки участвовать в ней.
– Если у белошвеек Пуэрто-Рико пальцы тонкие, как стебли цветка, – это не потому, что они такие же хрупкие и чувственные, как у белошвеек Ганта, а потому, что у них туберкулез, что бы там ни говорилось в рекламных проспектах и других глупых изданиях того же рода, – говорила Эрмелинда. – В Соединенных Штатах белье, которое они шьют, стоит сотни долларов, а им платят пятьдесят сентаво за пару и они умирают от голода.
Необходимо, чтобы работницы поехали в столицу в следующий понедельник и присоединились к забастовке, говорила она им. Предполагалось, что в тот день законники пересмотрят условия труда в швейной промышленности. На Острове скоро должен был вступить в силу новый Гражданский кодекс – «Национальный акт о трудовых отношениях», – который только что был признан законом в Вашингтоне. И потому белошвейки должны ехать в Капитолий, чтобы потребовать у пуэрто-риканских законников соблюдения своих прав. Чтобы их легче было узнать, они будут держать над головой ножницы и повяжут на левое запястье ярко-красный платок.
Дон Боливар Маркес вышел из машины и медленно приблизился к подмосткам. Зрелище произвело на него впечатление. Перед тем как произнести речь, Эрмелинда всегда вкалывала в тюрбан швейные иголки, и в тот день она сделала то же самое. Упираясь в трибуну роскошной грудью и сверкая в солнечных лучах ярко-красным тюрбаном, Эрмелинда выглядела как настоящая амазонка. Она произнесла пламенную речь. Закончив, поблагодарила собравшихся и тепло попрощалась с организаторами. Дон Боливар ждал у помоста, когда она спустится.