Дом на берегу лагуны

Супруги стали жить в Сан-Антонио, у плантации кофе недалеко от Адхунтаса, совладельцем которой был Лоренсо. Адхунтас был небольшим городком в окружении синих гор, где дома стояли так тесно друг к другу, будто орлиные яйца в гнезде. Лоренсо был человеком образованным, он закончил агрономический факультет Барселонского университета. Он знал обо всех новшествах в области торговли кофе. Он заказал во Франции гидравлическую мельницу, огромный каменный жернов которой надлежало втащить на косогор, что и было сделано с помощью пальмового ствола и двадцати мулов, которые едва не надорвались, карабкаясь по каменистому склону холма. Он установил мощные турбины, чтобы приводить в действие машины для очистки, размельчения и помола зерен кофе, и нужно сказать, что более современного оборудования не было ни у кого.
Земля Сан-Антонио была богата родниками, и Лоренсо соединил их единой системой труб и шлюзов, которые открывались и закрывались, когда это нужно было для орошения кофейных плантаций. Будучи ко всему прочему натурой художественной, он провел воду и по другую сторону холма, где построил фонтан с мраморными дельфинами, который орошал горные склоны водой. Он поставил там скамейки, чтобы каждый мог посидеть и почитать или побеседовать с приятелем под сенью красных деревьев, белого дуба и вязов. Эта вековая роща рядом с фонтаном была поистине одной из жемчужин Сан-Антонио.
У Лоренсо был брат-близнец, Оренсио Монфорт, который тоже жил на плантации. Оренсио был коммерсант и занимался финансовой стороной торговли, в то время как Лоренсо отвечал за посев и сбор урожая. Оренсио доставлял зерно в город, следил за продажей и вел счета гасиенды. Благодаря его коммерческой хватке, у братьев был свой загон для мулов, на которых мешки с кофе доставляли в порт города Понсе, что давало значительную экономию. На пристани у них был также свой магазин, доход от него предполагалось увеличить в течение нескольких месяцев. Оренсио не без оснований надеялся, что цена на кофе в Европе и Соединенных Штатах будет расти, и продавал его, когда она подскакивала до небес.
Поскольку братья были похожи друг на друга как две капли воды, невозможно было понять, кто есть кто. Оренсио первым вышел из материнской утробы и считал себя старшим, так что все, по его мнению, должны были его слушаться. Человек он был суровый и честолюбивый, не то что его брат. Никакой художественной жилки в нем не было, и его абсолютно не волновало, как выглядит конечный продукт, блестит кофе «арабика» или нет, «словно слеза черного золота на ладони», как с волнением говорил Лоренсо. Оренсио всех заставлял работать по пятнадцать часов в сутки, а платил всегда одинаково.
Лоренсо был человек великодушный и подобную эксплуатацию крестьян не одобрял. Но он побаивался Оренсио и не решался ему перечить. Характер у него был мирный, ссориться он не любил. Он любил читать, обожал природу, особенно деревья, которые почитал за неподвижные божества, вросшие в землю, чтобы защитить ее от эрозии и разрушительного действия времени.
– Деревья – наши лучшие душеприказчики, – говорил он Баби, когда они вместе гуляли по плантации или сидели на скамье у фонтана с дельфинами. – Они хранят землю меж своих корней, а когда мы умрем, они позволят нам отдохнуть в своей тени.
Когда Лоренсо привел Баби в свой дом, он рассчитывал, что Оренсио куда-нибудь переедет, но Оренсио делал вид, что ничего не понимает. Его кровать и шкаф стояли на прежних местах. Единственная уступка, которую он сделал молодым, – это то, что уходил ужинать в кухню и оставлял их одних в столовой. Он мылся в том же цементном резервуаре, где промывали кофе, а не в ванной, выложенной плиткой, с новыми кранами, которую Лоренсо заказал в Яуко сразу после свадьбы. Лоренсо не решался заговаривать с Оренсио о переезде, хотя Баби этого очень хотела. Однако поблизости не было ни одного дома, где он мог бы поселиться, и он вынужден был бы жить в какой-нибудь крестьянской хижине или ездить откуда-нибудь в Адхунтас, что занимало бы по меньшей мере два часа туда и обратно.
 
Баби была счастлива в браке. Они с мужем прекрасно понимали друг друга, и у них были общие вкусы. Дом ей нравился. Он был двухэтажный: на первом этаже склад, где хранились мешки с кофе, приготовленные на продажу; на втором – комнаты для жилья. Лоренсо жил с умеренной роскошью. Еду в доме подавали на фарфоровых тарелках, приборы были серебряные, а простыни льняные. Имелись там пианино «Плейель» и толково подобранная библиотека, где среди прочих стояли романы Бальзака и Жорж Санд в кожаных переплетах. Дом украшал балкон в виде балюстрады, окружавшей фасад, и Баби клялась, что это музыкальный балкон, потому что в ветреные ночи он насвистывал ее любимые мелодии, будто гармоника. Баби почти все время проводила на балконе, где было прохладнее и можно было любоваться живописной панорамой гор. Вязы будто здоровались с ней по утрам, размахивая ветвями, а их листья издали казались посеребренными; по вечерам же загорались индейские тюльпаны, будто в огромных зеленых канделябрах зажигали яркое пламя в ее честь.
Когда Баби стала жить на плантации, она решила, что посвятит себя чтению и игре на пианино, но вышло иначе. Совсем близко от дома, в поселке Караколес, жили бедняки, многие из которых работали на плантации. Они жили в хижинах, сделанных из картонных коробок из-под лимонада, крытых пальмовыми листьями, без каких бы то ни было санитарных условий. Люди мылись в реке, а нужду справляли в соседней банановой роще. Баби никогда в жизни не видела таких огромных и толстенных банановых деревьев, как там, но, когда узнала, почему они так разрослись, она отказалась есть бананы. Она просила Лоренсо построить в деревеньке отхожие места, но его брат Оренсио отказался это сделать.
Дети бегали голышом, все со вздутыми животами, полными глистов. Баби стала часто наведываться в Караколес. Она учила детей гигиене: нужно мыться каждый день, мыть перед едой лицо и руки и обрабатывать волосы креозотом, чтобы извести вшей и гнид. Неподалеку была школа, и. Баби познакомилась с миссионером – молодым блондином ордена Иова, который учил детей читать и писать. Однажды, когда Лоренсо отправился в город, она упросила его купить трех коров и привести их на плантацию. С тех пор она посылала в деревню парное молоко для детей.
Как-то воскресным утром, когда Баби с мужем сидели на балконе, на плантацию пришел приказчик и сказал, что должен поговорить с Лоренсо. Молодые супруги были женаты год, и Баби была беременна моим отцом.
– Уже неделю нет дождей, русло реки сильно засорено, – сказал приказчик. – Если его сейчас не почистить, река потом выйдет из берегов и вода зальет низинную часть плантации. Если хотите, я могу сегодня подорвать склон холма динамитом, а не ждать, когда крестьяне начнут оттуда переселяться. Но вы должны мне заплатить, ведь сегодня воскресенье, а работа опасная.
Лоренсо согласился. Динамит нужно было заложить совсем рядом с плотиной из мусора, чтобы его не унесло течением.
Сделав это, приказчик поспешил в лес, а через некоторое время послышался взрыв: динамит все разнес в куски, и водохранилища больше не стало. Весь остаток дня шел дождь; казалось, скопище черных туч вот-вот обрушится на гасиенду. Вода, словно стальным гребнем, прошлась по кофейным плантациям, вымывая до времени красноватые зерна. Лоренсо и Баби пообедали и пошли спать: сиеста была единственным занятием в такую погоду. В четыре часа дня было темно, как в шесть вечера. Супруги еще спали, а Оренсио на балконе просматривал счета, когда приказчик поднялся по лестнице и подошел к нему.
– Я свою работу сделал, заплатите, как договорились, – сказал он ему, принимая за Лоренсо.
Но Оренсио понятия не имел, о чем говорит приказчик.
– Вы сделали то, что вам положено делать, – ответил он. – Если бы мы отложили это до завтра, нам вообще нечем было бы платить.
Приказчик ушел разозленный. Ночь напролет он накачивался ромом, а на следующий день пришел к ним в дом с мачете. Он поднялся на балкон; дождь перестал, Баби и Лоренсо завтракали. Лоренсо улыбнулся приказчику и полез за бумажником в карман пиджака, чтобы заплатить то, что обещал, как вдруг мачете, описав в воздухе дугу, нанес ему удар в голову. Баби сидела рядом с ним и наливала ему кофе, когда струя алой крови брызнула на ее выступающий живот. Несколько секунд, которые показались ей вечностью, она видела, ничего не видя, слышала, ничего не слыша, и ничего не понимала. И тут безутешный крик отчаяния нарушил величественную тишину гор.