Дом на берегу лагуны

Однажды Буэнавентуре для крупной сделки по продаже трески понадобилась ссуда, и он пригласил на ужин президента Королевского банка Канады, которому Ребека подала дымящийся кофе в склеенной тайком чашечке французского фарфора. К несчастью, от горячего кофе клей растаял, и чашечка развалилась прямо на коленях у президента, залив брюки черными разводами от кофе и ошпарив ему яйца. Ребека, увидев, как тот сморщился от боли, нежно улыбнулась и сказала, не теряя присутствия духа:
– Как вы могли заметить, сеньор президент, в этом доме царит режим строжайшей экономии, и мы ничего не выбрасываем, – именно это и должно убедить вас, что мой муж достоин доверия Королевского банка Канады.
Первый раз Буэнавентура и Ребека ездили в Испанию в 1927 году. В Мадриде они взяли напрокат лимузин «бентли» с шофером в униформе и покатили на юг, в Вальдевердеху.
Буэнавентура отказался от предложения переночевать в живописном доме своих тетушек, где на окнах стояли горшочки с геранью, а в патио все так же бил маленький фонтан. После обильного обеда он решил сразу же отправиться в выжженные солнцем степи Эстремадуры. Они проехали в «бентли» долину реки Тахо и, не останавливаясь, добрались до монастыря Святой Девы Гвадалупской, высоко в горах Оретана. Там они с Ребекой провели неделю, и такое путешествие повторяли каждые два-три года в течение всей своей жизни.
Поскольку Буэнавентура располагал средствами, он решил отреставрировать монастырь иеронимских монахов. Четыреста лет назад множество конкистадоров, получив благословение приора, отправлялись оттуда завоевывать Новый Свет. Трухильо, деревня, где родился Франсиско Писарро – предок Буэнавентуры, находилась неподалеку, и Писарро тоже, прежде чем отправиться в Перу получил благословение в Гвадалупском монастыре.
Буэнавентуре нравилось жить в той самой спартанской келье, куда в XVI веке король Карл V удалялся предаваться размышлениям: бродить по обители, построенной в стиле «мудехар», купаться в ледяной воде водоема и опорожняться в роскошный унитаз из белого фарфора, без всяких запахов, который он подарил монахам. Монастырь был единственным строением в округе с современным водопроводом, и монахи установили для унитаза подмостки, покрытые камчатой тканью под названием «Сердце Иисуса», а вокруг него сделали занавески из той же ткани, дабы уберечь задницу своего благодетеля от ледяного дуновения сьерры, которое по ночам проникало сквозь жалюзи.
Ребека возненавидела этот монастырь. Монахи побелили стены келий и заделали прорехи на крыше, похожей на решето, но у них не было системы центрального отопления, и они пользовались угольными жаровнями. Стены и пол кельи, где жила Ребека, по ночам были такими холодными, что покрывались толстым слоем инея, который не таял ни от пламени свечей, ни от тепла жаровни. Ребека была уверена, что это душа развратного монаха, который умер много лет назад, в темноте забирается к ней в постель. Поэтому она спала не раздеваясь и ни разу не помылась за всю неделю, что провела в монастыре.
Ребека была замужем уже десять лет, и, хотя она не была влюблена в Буэнавентуру, как прежде, ей нравилось жить с ним, – ведь он был человек могущественный. Когда их приглашали на праздники в Сан-Хуане и оркестр начинал играть какой-нибудь пасадобль, например «Поцелуй», где были такие слова: «Поцелуй моей Испании каждая женщина хранит глубоко в своем сердце», – или другой, где говорилось: «Смуглая ножка, легкий шаг, я оберну твою прекрасную ножку своим плащом, как драгоценную реликвию», – Буэнавентура, одетый во фрак, подходил к Ребеке, сверкая белоснежными складками манишки, и приглашал ее танцевать. Когда Ребека чувствовала, как он обнимает ее за талию, будто корабельную мачту, как ее рука ложится на его плечо морского пехотинца, то все сомнения относительно ее брака исчезали. Обнявшись в танце, они лавировали между другими парами, а подруги посылали ей вдогонку завистливые взгляды, которые падали возле нее, будто мертвые птицы.
Но пришел день, когда она поняла, что устала от Буэнавентуры. Он был отъявленным эгоистом, он никогда не принимал всерьез ее артистическое призвание. Они прожили в новом доме уже два года, и она вела себя как идеальная супруга, а он ни разу не разрешил ей пригласить своих друзей. Павел тоже перестал приходить к ним, и Ребеке было не с кем танцевать. Детей у нее, в двадцать шесть лет, все не было, и она умирала от скуки.
 
Пока строился дом, Павел бывал у них часто. Но когда работа была закончена и Мендисабали переехали, он перестал ее навещать. В последнее время он много болел и был мрачен более обычного. Ходили слухи, что спроектированные им дома рано или поздно оказывают дурное воздействие на своих жильцов, и те в конце концов сходят с ума. Братья Бен, например, известные в Сан-Хуане как «Братья Бразерс», владельцы телефонной компании, чувствовали себя так прекрасно в новом доме у лагуны Аламарес, что вообще перестали выходить на улицу. Они думали, что, общаясь со своими клиентами по телефону, смогут реншть все необходимые вопросы, и скоро стали банкротами. Правительство экспроприировало компанию, и дом, спроектированный Павлом, они отдали на снос, чтобы продать землю, на которой тот был построен.
Семейство Калимано, могущественные владельцы гасиенды в Гуаяме, которые занимались разведением ирисов и водяных лилий в японском пруду у себя в имении, забыли модернизировать производство и снабдить новые мельницы стальным оборудованием и паровыми мельничными жерновами, что было совершенно необходимо для поддержания непрерывного процесса цветения их продукции. Сахарная компания «Дорада» стала производить все меньше и меньше сахара, и владельцы были вынуждены покинуть свой дом. В ужасном 1926 году на мировом рынке случился обвал в сахарном производстве. Тонна сахара, за которую в 1920 году давали 235,87 доллара, в 1926-м стоила 83,31. Кошельки сахарных баронов отощали, и они уже не могли позволить себе жить в роскоышых особняках. Они пропадали один за другим, а их дома исчезали. Некоторые особняки сгорели при загадочных обстоятельствах, и ходили слухи, что хозяева подожгли их специально, чтобы получить страховку; другие скрылись, чтобы не отдавать кредиты.
Павел, чтобы забыть свои горести, пристрастился к настойке цвета мальвы, сделанной из свеклы. Он гнал ее сам в подвале своего дома, по рецепту бабушки-чешки, и от этого чувствовал себя ближе к своим корням. Архитектурно-строительную компанию он забросил и вообще перестал работать. Он велел окружить шале, где он жил в одном из пригородов Сан-Хуана, каменистым рвом, чтобы никто не мог прийти к нему в гости.
Однажды утром он, полупьяный, сел в машину, чтобы поехать в центр города, но мотор не завелся. Павел вышел из машины, открыл капот и попытался завести мотор, постучав по нему молотком и призьшая на помощь всех кафкианских демонов, но мотор молчал. Тогда он несколько раз повернул рукоятку, не думая, что мотор заведется. Но машина вдруг сорвалась с места и сбила его с ног рядом с телефонной будкой. Эта черная будка стала его единственным памятником. Люди боялись сглаза, и потому никто не пришел на похороны. Власти похоронили его в общей могиле муниципального кладбища, и только Ребека решилась подойти к могиле, чтобы положить на нее цветы.
Через некоторое время после смерти Павла Ребека поставила Буэнавентуру в известность о том, что она больше не может с ним жить. Однажды вечером, после ужина, кусая губы и пряча лицо, обрамленное кудряшками а-ля Мэри Пикфорд, она сказала ему, что уходит. Губернатор Орасе Тоунер, который приходился другом дедушке Ребеки, дону Эстебану Росичу, предложил ее отцу, Аристидесу Арриготии, должность в Атланте, и она убедила отца принять это предложение. Маделейне Росич, ее мать, только и мечтала о том, чтобы вернуться в Соединенные Штаты. Ребека решила, что поедет с родителями к дону Эстебану, который был в преклонных годах, и будет жить вместе с ними в большом доме, украшенном огромным портиком с белыми колоннами в конце авениды, обсаженной вековыми красными деревьями. Буэнавентура не мог в это поверить. Ему и в голову не приходило, что Ребека может когда-нибудь уйти от него.