Мальчики Из Бразилии
- Надеюсь, что такой рекламы у вас больше не будет.
- И тем не менее. Послушайте, если я торжественно дам вам честное слово, от которого я ни за что не откажусь, можете ли попытаться организовать мне турне на конец весны, начало осени? Доктора заверяют, что голос вернется.
- Ну...
- Да бросьте, судя по обилию цветов от вас, видно, что вы во мне заинтересованы.
- Ладно, попробую связаться кое с какими группами.
- Отлично. И послушайте, мистер Голдвассер...
- Ради Бога, да будете ли вы когда-нибудь звать меня Бен! Сколько лет мы с вами уже знакомы?
- Бен... только не в синагогах. Лекции в колледжах, встречи с ребятами. Пусть даже старших классов.
- Они даже расходов не окупят.
- Значит, в колледжах. В отделениях ИМКА. Всюду, где есть молодежь.
- Я попробую как-то все сбалансировать, идет?
- Идет. Свободное время заполняйте старшеклассниками, пусть они меня послушают. Будьте здоровы.
Повесив трубку, он на всякий случай пошарил пальцем в монетоприемнике; подхватив портфель и опираясь на палочку, он захромал на посадку.
Глава девятая
В комнате сгустилась тьма. Поблескивали лишь дверная ручка, зеркало, наконечники лыжных палок. Кровать, стулья вырисовывались лишь смутными очертаниями. Металлическое переплетение клетки, колесо с белкой в нем-то вращалось, то останавливалось. Модели ракет. Медленно поворачивался маленький серебряный самолетик, подвешенный на нитке.
В центре комнаты под низко опущенной лампой на столе лежал лист белой бумаги. Рука окунула кисточку в краску, дала стечь излишкам ее, провела тонкую черную линию. На листе возникал стадион под огромным прозрачным куполом.
Мальчик работал аккуратно и тщательно, едва ли не утыкаясь в бумагу острым носом. Он начал вырисовывать бесконечные ряды круглых голов, обращенных к возвышению в центре. Смачивая кисточку, он рисовал их ряд за рядом, тыльной стороной ладони то и дело откидывая со лба острый клок волос - голов становилось все больше и больше.
Откуда-то доносились звуки пианино: вальс Штрауса.
Мальчик поднял голову, прислушиваясь. Улыбнулся.
Опять склонившись к рисунку и мурлыча мелодию, он снова стал рисовать головы.
Как здорово, что отца больше нет. Только он и мама. Никто больше не колотит, он знает, что дверь больше не распахнется настежь, и никто не заорет: «Бросай эту ерунду и занимайся домашними заданиями, а не то, видит Бог!..»
Ну, не то, что «здорово», он не это имел в виду, а просто... как-то легче жить, спокойнее. Даже бабушка говаривала, что папа был истым диктатором. Грубым, крикливым, ничего не понимал; вечно вел себя, словно он самый главный человек на свете... так что сейчас ему куда легче. Но это не означает, что он, мол, ненавидел его, желал ему смерти, вовсе нет. В общем-то, он даже любил папу. Разве он не плакал на его похоронах?
Он углубился в рисунок, отшлифовывая отдельные детали до совершенства. Теперь он занялся возвышением, вокруг которого толпились люди. Издалека фигура должна казаться маленькой. Мазок, мазок, мазок. У всех вскинуты руки: мазок, мазок.
Кем он должен быть, этот человек, взнесенный над всеми? Кем-то великим, тут уж нет сомнений, если столько людей пришло увидеть его. Он ни певец, ни артист, но в нем есть что-то потрясающее, он воистину хороший человек, которого все любят и уважают. Они даже платят дань, чтобы увидеть его, а если не могут заплатить, он приказывает пустить их даром. Он такой благородный...
На шпиль мачты он вознес маленькую телевизионную камеру; навел на человечка лучи еще нескольких прожекторов.
Он взял самую тонкую кисточку и несколькими штрихами набросал лица людей с края толпы - видно, что у них открыты рты, что они кричат тому человеку, как они любят его и обожают.
Он склонился острым носом еще ниже к бумаге и стал вырисовывать точки открытых ртов и тем, кто стоял в толпе. Снова упал клок волос. Он закусил губу, прищурил светло- голубые глаза. Точка, точка, точка... Он слышал восторженный рев толпы, потрясающий громовой рев, полный любви и обожания, который все рос и рос, накатываясь, волна за волной, один громовой удар за другим, один за другим.
Как в тех старых фильмах о Гитлере.