Кровавое Благодаренье (СИ)
Отклоняя робкие протесты, я взял на руки свое сокровище, и понес наверх.
Пятница, 26 апреля. День по БВ
Околоземная орбита, борт ТМК «Заря-2»
Станция удалялась, напоминая блестящую гроздь роликов и шариков, зависшую на фоне бархатистой черноты космоса. Вроде бы совсем немного времени прошло с его первого полета, а до чего ж всё изменилось…
Дворский шумно вздохнул, не в силах отлипнуть от круглого иллюминатора.
Вертикально состыкованные блоки «Салюта-8» проросли горизонталью — длиннущей решетчатой фермой. Ее «зарядили» целой обоймой серебристых цилиндров, сверкавших до того ослепительно, что, казалось, вот-вот расплавятся. А еще ажурная ось напоминала лежачую мачту с поднятыми парусами — раскидистыми опахалами солнечных батарей да радиаторов.
И, как вишенка на торте, на самом верху первого базового блока, там, где раньше раскрывался «цветок» стыковочного узла, нынче плавно вращался «бублик» — торовидный жилой модуль, четырьмя «спицами»-переходниками скрепленный с «валом» — переходным отсеком. Тяготения всего ничего — одна десятая «же», но уже можно нормально спать на узкой выдвижной кровати, а вода из бутылки не плавает колышущимся прозрачным комом, а льется, пусть и медленно.
Если сплющить лицо о толстое стекло и сильно скосить глаза, можно было заметить крошечный силуэтик «Бурана», идущего на спуск. Челнок почти растворился в голубом сиянии Земли.
Еще один корабль, то ли «Байкал», то ли «Буря», висел, прицепившись к доковому отсеку — загружался. Жизнь кипит…
Дворский тронул рукою непривычно гладкий подбородок. М-да… Месяц минул, как он сбрил красу и гордость полярника, а привычка ее теребить осталась.
Инка, правда, щебечет, что «так лучше, папуля! Бритый, ты гораздо моложе выглядишь!», а у него даже новый обычай завелся — заглядывать в зеркала. И соображать, так ли уж хорошо ему без бороды.
Вздохнув, Федор Дмитриевич отлетел от иллюминатора, переворачиваясь в тесноте обитаемого отсека, и рукой притянул себя к раскладному креслу. Лишь теперь он вспомнил о выключенном интеркоме. Поспешно утопив клавишу переговорного устройства, Дворский услышал последнюю команду Почтаря:
— Двигатели на разгон!
Ускорения «дядя Федор» почти не почувствовал — ионные движки слабы — но бортовой журнал, что висел посреди отсека, бесстыдно раскрыв страницы, плавно стронулся с места. Федор Дмитриевич взял документ из воздуха, чтобы не потерялся.
Под пластиковой обложкой журнала переливалась яркая открытка, поздравлявшая «С Новым 1996 годом!» — художник изобразил Деда Мороза верхом на ТМК. А рядом тускло поблескивала цветная фотография орбитальной станции «Фридом».
Почтарь летал туда на «Буране» по просьбе НАСА. Весной, в самый разгар беспорядков. На станции никого, астронавты покинули ее еще в декабре, а бросать космический объект чревато — выпадет на Землю в виде раскаленного осадка, как «Скайлэб» в семьдесят восьмом.
«Фридом» впечатляла не особо. Сетчатая балка в сто восемь метров с кустистыми солнечными батареями на концах, а посередине — четыре стаканчатых блока: два американских, плюс европейский «Коламбус» и японский NASDA.
Одиннадцать запусков «шаттлов» — и станцию, с горем пополам, собрали. Вот только погордиться ею Джимми Картер не успел — оказалось, что «Кровавое Благодаренье» было лишь началом целой череды несчастий и бед…
— Пристегнулись? — энергично спросил Павел, влетая через круглую горловину люка.
— Так точно, товарищ командир! — браво ответил Федор Дмитриевич.
— А, вот он куда уплыл…
Почтарь ловко ухватил бортовой журнал, и плавно кувыркнулся, возвращаясь в пилотскую кабину.
— А Бур Бурыч где? — притормозил он. — На Земле?
— Дождешься от него! — фыркнул Дворский. — На Луне! Вторую вахту подряд. Врачи его матерят, а он отгавкивается: я, дескать, в шахту ни ногой, ревностно берегу здоровье! Так я ему и поверил… Чтобы Кудряшова на Землю отправить, его надо сначала изловить, связать и засунуть в «элкашку»!
— Настоящий мэтр! — рассмеялся Павел.
— Монстр, — буркнул Федор Дмитриевич. Но не выдержал — улыбнулся.
А ТМК незаметно описал виток вокруг Планеты, отдаляясь и набирая скорость.
«Следующая остановка — Луна…»
Воскресенье, 28 апреля. День
Щелково-40, проспект Козырева
Я потянул на себя стеклянную дверь института, и окунулся в прохладу. Похоже, фойе законсервировало в себе мартовскую зябкость.
В начальственный кабинет подниматься не стал, сразу двинул в лабораторию. «Лаборатория локальных перемещений»…
Как давно это было, и как недавно… Но тот божественный восторг, что я испытал, впервые отправив в будущее металлический брусок, не увял до сих пор. Мой звездный час! Хотя, скорее, звездная минута.
Вряд ли мне удастся добиться чего-либо стоящего еще разик, но и сделанным можно гордиться, дуть щеки от важности до самой пенсии…
Тяжелая дверь поддалась моим усилиям, впуская в неохватный объем лаборатории. Когда-то пятачок с пультами, столами и диванами терялся в гулкой пустоте, а нынче его стеснили сразу три хронокамеры. Громадина первого поколения низко гудела, занимая половину ЛЛП, упираясь в плиты потолка, что парил в двадцати метрах выше, а на другой половине пультовую зажимали три модели поновее, второго и третьего поколений.
Сами хронокамеры почти не изменились, всё те же стеклянные кубы с манипуляторами. Снизу наплыв сегментных магнитов, сверху, а вот фокальный комплекс, эмиттер и ускоритель тахионов уплотнились до предела, смахивая на плоские кольца детской пирамидки.
И в то же время эти «крошки» копили в себе колоссальную мощь, недостижимую в первых установках — они легко забрасывали образцы на суточную дистанцию.
Рассеянно похлопывая ладонью по холодному стеклу, отдающему в пальцы мелкой вибрацией, я выбрался к пультовой — маленькому павильончику, чей каркас был обшит пластиковыми окнами. Пультовую заливал яркий свет, контрастирующий с сумраком лаборатории.
Внутри размахивал руками Киврин, отчего полы его белого халата развевались, как на ветру. Он доказывал что-то неслышное Корнееву, сонно облокотившемуся на главный комп, а на диванчике, в уголку чинно сидели Ядвига с Лизой, перематывая рулончики регистрограмм.
Я тихонько отворил дверь, и явил себя народу.
— Михаил Петрович! — завопили женщины, вскакивая и бросаясь ко мне, а мужчины разом прекратили спор.
Пока представительницы прекрасного пола целовали свое непосредственное начальство, Володя с Витьком неуверенно улыбались.
— Чего заробели? — усмехнулся я. — Чмокать вас точно не буду, и не надейтесь.
Пожав крепкую Володькину руку и вялую длань Виктора, я плюхнулся на диван к сотрудницам.
— Докладывайте!
— Топчемся на месте, шеф, — заворчал Киврин, скучнея.
— Ничего подобного! — мигом ощетинился Корнеев. — С «двигателем времени» — да, завал. Выход энергии есть, но расходуем мы — ого! — мегаватты, нацеживая — тьфу! — киловатты. Всё так, но вот с хронокамерами — прорыв!
— Да какой там прорыв… — кисло сморщился Володя.
— Настоящий прорыв! — повысил голос Витёк. — Осталось смонтировать новый эмиттер с интерфазником, и можно будет забрасывать образцы на дистанцию в трое-четверо суток!
— И что? — минорно спросил Киврин. — Да хоть на недельную дистанцию! На месячную! Что с того? Мы по-прежнему ничегошеньки не знаем о времени, как о физическом процессе! Ни бум-бум! Шеф, — оборотился он ко мне, — видели, мы вам в кабинет оттащили кипу материалов наблюдений?
— Видел, Володя, — кивнул я. — Всю субботу над ними чах… Рылся, как тот петух в навозной куче.
— И как? — насторожился Корнеев. — Нарыли жемчужное зернышко?
— М-м… Ну, не уверен, что нарыл, но… Кое-какие мыслишки мешали мне сегодня выспаться. Помните, еще в восьмидесятом лохматом году мы слали брусочки на две минуты в будущее? Сейчас дистанция иная, аж двое суток, а вопрос всё тот же, пускай и немного детский: и где же образец находится эти две минуты? Ну, или двое суток? Увесистый кусок бронзы исчезает в настоящем — и материализуется в будущем… — вскочив, я схватил маркер и провел черту по белой доске, отметив стрелку. — Вот тут — настоящее… — стило выписало жирную точку. — Вот тут — будущее, а образец перемещается как бы вне пространства! — две точки соединила дуга, выведенная под стрелой времени. — Спрашивается: где именно? И второй вопрос… Прежние модели хронокамер кое-что не учитывали, поскольку энергозатраты были мизерными. Сейчас они выросли на порядки — и проявилось одно занятное свойство… Дефект энергии!