Костер и Саламандра. Книга вторая (СИ)

— Пока вы провожали эшелон, леди, тут было такое представление! — радостно сказал Ольгер. — Когда Ларс меня чуть с ног не сбил и завопил на весь Дворец: драконы, драконы приехали!
— И все ещё смотрели лошадей, — сказал Жейнар. — Золотых лошадок… или… не знаю. Золотых — это неточное слово.
— Золотые — впрямь неточное слово, — сказал Валор. — Лошади действительно очень красивы, деточка. Я бы сказал, цвета чайной розы, цвета вечерних облаков, освещённых солнцем, настолько холёные, что светился каждый волосок на их шкурах. Мы все изрядно отвлеклись, дорогая: наши прекрасные южные гости привезли с собой чудеса и надежду…
— Но хорошо бы вернуться к нашим печальным делам, да? — сказала я. — Скажите, Валор: вы тоже чувствуете вот это… что сердце ноет рядом с зеркалами?
Валор грустно кивнул и показал взглядом на наше главное «связное» зеркало, прикрытое куском кисеи.
— Смотрите, леди, — сказал Ольгер, сдёргивая ткань. — Вот проба.
Он щедро плеснул себе эликсира на пальцы, черканул знак призыва во всё зеркало — и Дар во мне отозвался той же тянущей болью, так, что захотелось схватиться за грудь.
А с той стороны снова поднялась эта серая муть.
— Ц-ц-ц, — вдруг зацокал Далех. — Ай-яй-яй… — и тронул кончиками пальцев стекло.
У него даже ряшка перестала быть самодовольной. А мы все ждали ответа — и уже понимали, что не приходится надеяться на что-то доброе.
— Рука должна быть тёплая, — сказал Далех. — Можно смотреть и через зеркало. Деды смотрели через отражение в растворе туфы, но можно и через зеркало. Только рука должна быть тёплая. Та рука, в которую ты льёшь туфу, та рука, которой чертишь этот знак… Скажи-ка, достопочтенный алхимик: не похож ли твой эликсир на раствор туфы?
— Да жаба ведает! — мотнул головой Ольгер. — Может, похож, только я не знаю, что такое туфа. Лучше объясни: что такое «тёплая рука»?
— У живого — тёплая, — сказал Далех и пожал плечами.
Клай, подумала я, — и мне захотелось орать и бить кулаками по стеклу, пока это проклятое зеркало не разобьётся. Я знала, что это Клай. И меня ужасал этот серый туман, будто его душа пыталась как-то докричаться из посмертия — и не могла…
— Мою руку в полной мере тёплой не назвать, — сказал Валор, — но худо-бедно я могу дозваться через зеркало.
— Простите, мессир наставник, — сказал Жейнар. — Вы не каждый раз могли, пока леди Карла не завязала третий Узел, помните? Наверное, теперь ваша рука уже достаточно тёплая…
— И всё же у меня пару раз получилось и раньше, — возразил Валор. — Впрочем, вампиры не могут вовсе, адмирал как-то говорил об этом…
— Это просто не их метода, — сказал Ольгер.
— Прекратите уже! — рявкнула я. — Клай умер! И его душе нет покоя! А вы…
— Деточка, дорогая, — тихо сказал Валор, — его душе нет покоя именно потому, что он не может высказаться. А мы пытаемся понять, как ему помочь.
Я погладила стекло зеркала. Оно было страшно холодным, и холодная тоска втекала из него в мою руку. Рука немела, как от ледяной воды.
— Ц-ц-ц, — снова причмокнул Далех, покачивая головой. — Как же это вы? Если это мёртвый зовёт через зеркало, значит, надо ответить мёртвому, а не пытаться звать его, будто он ещё живой. С берега его надо звать.
— С берега? — переспросил Ольгер. — Реки забвения?
— Мистаенешь-уну, — сказал Далех. — Серая река. Серое в зеркале.
— А вы можете, Далех? — спросил Валор. — Позвать мёртвого, который так нестерпимо далеко? Я умею разговаривать с духами — и уже несколько часов пытаюсь обратиться к духу нашего друга, но не могу. Я думал, что могу позвать очень издалека, но мне мешает что-то — и я сам не могу понять, что.
— Не знаю, могу или нет, — сказал Далех. — Никогда не пробовал — и старики не рассказывали. Но я знаю, как звать душу с берега — вот и позову душу с берега, как полагается звать Белому Псу. Мне всегда помогал огонь. Может, так и получится дозваться — через огонь. Мне жаровня нужна, почтенный Валор. Нужна жаровня… и вот ещё что. Жейнар, можешь ли принести мне мою торбу, что осталась в конюшне? Ты сразу узнаешь: это такая старая, потёртая торба, она сшита из кожи цвета песка и кожи цвета тёмного дерева — и кожа цвета песка изображает язык пламени.
 
— Я схожу, я! — вызвался Ларс, который сидел всё это время в уголке, как мышонок, и внимательно слушал. — Я видел, знаю, где она лежит!
И немедленно удрал.
А Жейнар пошёл помочь Ольгеру принести из лаборатории жаровню.
А мне было не оторваться от зеркала.
— Мёртвый — твой друг, белая леди? — спросил Далех.
— Да, — сказала я. — И очень… плохо мне очень.
— Мы с тобой сделаем всё, что надо, — сказал Далех.
Мы поставили жаровню напротив зеркала, Ларс притащил торбу — и выяснилось, что походная торба Далеха битком набита чем угодно, но не тем скучным скарбом, который возят с собой нормальные путешественники. Он, не торопясь, вытащил оттуда полотняный мешочек — и высыпал на ладонь кучку тоненьких щепок и прутиков.
— Это можжевельник с Хуэйни-Аман, — сказал Далех и разложил щепочки на жаровне.
Потом достал ещё мешочек, открыл, понюхал, убрал обратно, достал другой — и вытряхнул на жаровню какой-то сухой травяной клубок. Подобрал, потёр в ладонях, высыпались семена, клубок поломался, Далех удовлетворённо кивнул и убрал остатки.
Он был такой деловитый и неторопливый, что я немного успокоилась, наблюдая.
За мешочком последовала бутылка из тёмного тяжёлого стекла. Далех её открыл и показал Ольгеру:
— Раствор туфы.
Ольгер понюхал, потом капнул на ладонь.
— Вот! — сказал он мне радостно. — Конденсат Седьмого Неба — и Малый Ключ, чтобы раствор не распадался на фракции. Далех, тебе надо разобраться в алхимических формулах — мы с тобой потом сопоставим твою науку с моей наукой. Видишь, какие совпадения!
Далех кивнул, закрыл бутылку, убрал и достал напоследок какой-то скорченный корешок:
— Солнечный корень. Можно пробовать.
Мы все подошли поближе. Ларс просунулся под самый локоть Далеха — и Далех его чуть-чуть отодвинул. А потом взял этот корешок, потёр его в пальцах — и корешок вспыхнул маленьким огоньком, как свеча.
Далех ничем его не поджигал, клянусь небом! Просто трогал! Балаган по нему плачет…
И держал в руках горящий корешок: пламя облизывало ему пальцы, а вид у него был, будто это не огонь, а котёнок лижет. Спокойный вид. Добродушный.
— Тебе не больно? — шёпотом спросил Ольгер.
— Огонь — жизнь моя, — просто сказал Далех. — Я, как все Белые Псы, родился в очаг, в горячий очаг, где угли тлели — огонь мою душу в этот мир принял, приветил, огонь во мне горит. Внутри меня огонь, снаружи меня огонь. Благо, тепло и свет.
— Невероятно, — тоже шёпотом сказал Валор.
И я подумала: невероятно. Но ничего не сказала — я была будто в трансе.
А Далех, покачиваясь и что-то негромко напевая, положил горящий корешок в жаровню и начал помешивать, чтоб от него быстрее загоралось. Все эти его щепочки и сухие травки вспыхнули мгновенным ярким пламенем — и пламя спалось, опустилось, остались только тлеющие угольки. Эти угольки Далех ворошил пальцами, разминал — и поднимался дым, сладковатый, терпкий, дурманный такой дымок, от которого щекотало в носу и клонило в сон.
А Далех всё напевал — без слов, как-то вроде «ну-ну-ну», «о-хо-хо» — и мешал, и дым поднимался, и зеркало уже заволокло. Тогда Далех отодвинул жаровню — и пальцами, которые чуть-чуть сквозили красным на кончиках, будто ногти у него были стеклянные, а за ними тлел огонь, начертил на стекле наш знак.
Дымом.
И серая мгла за зеркальной гладью заклубилась гуще, пошла волнами, будто мелкая зыбь на море, потом начала закручиваться в дымные спирали, и это тоже странным образом завораживало — и вдруг дым словно ветер унёс.
Я увидела лицо Клая и его ладони, прижатые к стеклу.
Чуть не заорала.
На меня смотрел мёртвый Клай.
Не дух, нет! Мертвец! Во плоти. Серое лицо, нос заострился, глаза ввалились и высохли, смотрят тускло. Чёлка — как пакля. Шинель на груди — в чёрных дырах, четыре дыры в ряд, наискосок, одна — у сердца.