Ее темные крылья (ЛП)

Но он не подходит, и я обхожу ствол, смотрю, как он идет к своему дому, как когда-то делал со мной, потом с Бри, закинув руку на плечи Мириэлль, ее рука под его курткой обвивает пояс. Они уйдут в его дом, где Али сделает им тосты, и будут целоваться. Они могут и не есть, или она сделает еду, и они поспешат в школу, чтобы успеть до звонка. Я знаю, потому что так когда-то проводила обеды.
Часть меня хочет знать, когда он начал встречаться с Мириэлль, как долго скорбел по Бри. Он ждал, пока его волосы отрастут, или он уже искал замену на перидейпноне Бри, решал, кто будет следующей жертвой.
Я понимаю, что думаю, и мне все равно, даже не так любопытно, чтобы спросить у кого-то, и это удивляет меня. Это случилось без ритуалов, без того, что я считала нужным. Время прошло, и я преодолела первую любовь.
Первую романтичную любовь.
Я смотрю на Али и Мириэлль, на миг хочу окликнуть их, догнать их, поприветствовать, как со всеми. Но желание проходит, и я отворачиваюсь.
— Кори?
Мистер МакКиннон стоит с велосипедом, улыбается мне.
— Ты вернулась?
— Да.
— Вернешься в школу? — спрашивает он.
Наверное. Я киваю.
Он тоже.
— Хорошо. Мы скучали. Как на континенте?
— О, вы знаете. По-другому.
— Ты кого-то ждала?
— Нет. Просто проходила мимо.
— Я тебе поверю, — он начинает увозить велосипед, замирает и оборачивается. — Завтра твой день рождения, да? С днем рождения заранее, если не увижу тебя.
— Спасибо. Пока, мистер МакКиннон.
День рождения Бри через месяц после моего. Целый месяц «Слушай меня, я старше и мудрее тебя» и «Не переживай, бабушка, я о тебе позабочусь». А теперь этого не будет. Я всегда буду старше и мудрее, а ей будет всегда семнадцать, она едва увидела лучшее лето в ее жизни.
Я шагаю в другую сторону, не желая видеть никого из школы. Я понимаю, куда иду, когда холм появляется надо мной, и я вижу храм, и это ощущается неизбежно. Я снимаю очки, протискиваюсь в калитку и иду по дорожке к кладбищу.
Могилу Бри просто найти, даже если бы я не видела место с холма Линкея в день похорон. Она — одна из двух новых, добавленных с моего последнего визита сюда, который был с ней и Али, забавно, перед тем, как все пошло не так.
Я смотрю на надгробие Бри. Я думала, миссис Давмуа сделает что-то большое и резное, в форме сердца, с колоннами, может, даже с фотографией Бри, но это простой белый прямоугольник, в вазе в стороне розовые розы и полевые цветы, с другой стороны — лекифос. Я беру лекифос и наливаю на траву немного масла.
Бри Давмуа, любимая дочь и сестра, забранная слишком рано.
Ей должно было хотя бы исполниться восемнадцать.
— Разве не говорят, что преступник всегда возвращается на место преступления? — хрипит голос, и я поворачиваюсь, раскрыв рот, и вижу, как Оракул идет ко мне, ее черная собака шагает рядом, шарф цвета полуночи трепещет за ней, как крылья.
28
ЦВЕТЫ
— Что вы тут делаете? — от шока я забываю о вежливости. — Я не думала, что вы покидали свой островок.
— Я услышала, что девушка вернулась из Подземного мира, и я должна была проверить это, — говорит она, хитро улыбаясь мне. Она теперь старая, спина согнута, ее лицо в морщинах, как грецкий орех. — И это так. Вот ты, вернулась из места, откуда обычно никто не уходит. Я могу сосчитать на пальцах, сколько было до тебя. Ты явно их впечатлила. Или тебя выбросили за плохое поведение. С тобой могут быть оба варианта.
Она смеется над своей шуткой, проходит у могилы Бри и встает за ней, собака садится у ее ног. Я возмущенно смотрю, а она достает две металлические чашки и небольшую флягу, пластиковую бутылку чего-то красного из ее, похоже, бездонного кармана, выстраивает их на надгробии Бри, создав минибар.
 
— Это кощунство, — говорю я.
— Вряд ли она пожаловалась бы, да и тебе не стоит. Или вы помирились?
Я качаю головой.
Она смотрит на меня и хмурится, тянется к моему рту.
— Что же ты делала? — спрашивает она. — Ела, что не должна. Вот, что.
Я нежно убираю ее руку, касаюсь своих губ, ожидаю увидеть золото, но пальцы чистые.
«Глупо есть то, что растет тут, в мире мертвых».
Оракул открывает флягу, наливает прозрачную жидкость в чашки, добавляет красный сок. Она протягивает мне чашку, и я склоняюсь, нюхаю ее, ощущаю резкий запах алкоголя и что-то сладкое и знакомое.
— Что это? — спрашиваю я.
— Водка и гранатовый сок, — она хитро смотрит на меня. — Обычный гранат. Не твои золотые. Бери, — продолжает она, не давая отказаться. — Ты в долгу передо мной за уборку бардака, который ты оставила.
— Простите за это…
— Я не про твою истерику на моем островке. Я про бардак, который ты оставила тут, уйдя за своей судьбой.
— Я не уходила за судьбой. Я сорвала цветок и попала в Подземный мир, — говорю я ей. — Я не специально.
Она бросает на меня взгляд.
— Правда, — повторяю я. — И я думала, Аид все исправил.
Оракул склоняется над надгробием, поднимает мою ладонь и вкладывает туда чашку.
— Да, сказав мне. Это я убедилась, что твои отец и Мередит думали, что ты с твоей матерью, а не утонула. Я убедила их мысли таять, как дым, когда они хотели тебе позвонить. Я заставила их думать — всех — что ничего необычного в том, что от тебя нет вестей, нет, и в том что ты вдруг пропала, оставив телефон, ноутбук и свои вещи. Я прикрывала тебя, Кори Оллэвей, так что ты примешь мое гостеприимство.
Я поднимаю чашку ко рту, словно закрепляю сделку. Первый глоток — просто сок, второй — водка, и от нее горят раны на губе от зубов, а потом горит горло. Когда чашка пустеет, я пытаюсь вернуть ее, но Оракул снова ее наполняет.
— Я еще несовершеннолетняя до завтра.
— Раньше тебя это не останавливало, — она улыбается.
— Как ты это сделала? — спрашиваю я, крутя чашку, смешивая водку и сок в этот раз. — Заставила всех забыть. Непенте?
— Нет, — она улыбается, хитрая и умная, и она во второй раз напоминает мне Фурий. — Вода Острова загрязнена Летой.
Мой рот раскрывается.
— Серьезно? Лета в нашей воде?
— Немного. Струйка. О, не надо так кривиться, — рявкает она, и я поправляю выражение лица, хотя не заметила, чтобы кривилась. — Если бы Лета не делала все хорошим и легким, смертным не дали бы остаться на Острове. Не так близко к Подземному миру. Иначе слишком много вопросов. Слишком много необъяснимого на пороге смерти. Плохо уже то, что дети говорят забираться на холм и оглядываться, поддерживают слухи. Нет, лучше пить воду и забывать то, что они видели.
Потому Гермес был расстроен, когда я не выпила воду. Он думал, что это решит проблему. Все это время… я думаю о бедном папе, и как он менял трубы. Наверное, потому и Мерри забыла о моем дне рождения.
— Почему? — спрашиваю я. — Почему она гадкая только для меня?
— Не только для тебя. Мне тоже не нравится. И Гермесу…
Она улыбается, и я на миг вижу все три ее лица слоями друг на друге: улыбка девушки с брешью между зубов, терпеливая улыбка матери, знающий оскал старухи. Три в одном.
— Как ты это делаешь? — спрашиваю я, потом краснею, понимая, как это груб. — Прости, просто… У большинства всего одно лицо.
Она фыркает.
— У многих два лица. Если ты еще этого не поняла, ты безнадежна.
У ног Оракула ее собака вздыхает, почти как человек, опускает голову на лапы и смотрит на меня сияющими красными глазами. Я делаю глоток напитка.
— Дай задать вопрос. Почему ты вернулась, Кори? — спрашивает она.