Ее темные крылья (ЛП)

Гермес сказал, молния не убила меня. И я говорила с Мерри, пила кофе, приняла душ.
Но Лодочника видели только мертвые.
Я прислоняюсь к рулю, прижимаю два пальца к запястью, ищу пульс. Я нахожу его, он бешеный, но там. Я проверяю горло: внутренние часы тикают. Я шумно выдыхаю, держа ладонь перед лицом, ощущаю дыхание. Хорошо.
Но мне это не нравится. Не нравится, как я увидела третьего бессмертного и вошла в контакт с четвертым, если считать молнию. Мне не нравится, что они лезут в мой мир.
Я разгоняюсь, направляясь к островку Оракула. Она поможет мне. У нее будут ответы. Должны быть.
Когда я добираюсь до крохотного причала, я направляю лодку вдоль мостика и бросаю якорь. Ноги шатаются, пока я привязываю лодку к ржавому столбу, проверяю узел. Древний канат держится. Я осторожно поднимаюсь по лестнице в склоне скалы, ведущей на вершину, где дом Оракула.
Я устала, когда дохожу до вершины, ноги горят от усилий, рука, ударенная молнией, покалывает под рукавом. В четверти мили видно дом Оракула, серый, как небо, низкий и скругленный, окна сияют золотом изнутри. Я ищу по дорожке, репетируя слова. Для начала — извинение. Потом я дам ей вино. А потом… разберусь.
Мне нравилось — все еще нравится — в ней то, что она тоже садовница. Как моя мама. Как я. Может, они встречались, когда моя мама была тут. Стоит спросить.
Когда я впервые прибыла на островок, было лето, и ее сад был полон цветов и растений, толстые пчелы пьяно покачивались среди цветов, бабочки порхали, но во второй визит я не помню сад: было темно, и я могла думать только об Али. Зимой сад не такой яркий, но не пустой. Я иду у двери Оракула и вижу лук толще моей руки на грядках, не рядами, как я выращиваю его, а тут и там среди капусты и другого растения с лиловыми листьями. Я не узнаю его и схожу с дорожки, чтобы приглядеться.
— Воровка, — говорит сильный голос, и я оборачиваюсь и вижу Оракула на пороге маленького сарая. Она смотрит на меня, рядом с ней черная собака виляет хвостом.
Когда я была тут в прошлый раз, когда обозвала ее, она была старушкой, горбилась над тростью, будто сделанной из камня. Когда нам с Бри читали предсказание, она выглядела чуть старше нас, хотя ее волосы были седыми. Я думала, что она выглядела круто, как девушки из интернета, которые опаздывают на ночные вечеринки. Я решила, что у Оракула была внучка, но она исправила меня, хохоча, как ворона, когда я спросила, где ее бабушка.
— Ты ищешь меня. Я — всегда она, не важно, какое у меня лицо.
Я была потрясена, не напугана. Как-то было логично, что она могла менять облик, менять возраст, если хотела. От нее такое ожидалось.
Она знала, кем я была, пригласила в дом по имени. Бри это не понравилось, пока я не напомнила, что обо мне могла рассказать Мерри. Мерри приходит сюда дважды в год, чтобы посмотреть на тупиков, и они с Оракулом дружат.
Сегодня Оракул возраста Мерри, ее волосы в густой косе на плече. Она в платье, похожем на мое из сна, до пола, без рукавов, раскрывающее коричневые сильные руки, но ее платье черное и без пояса на талии. Как у меня во сне, ее ноги босые. Я дрожу. Это просто совпадение.
— Я не собиралась ничего трогать, — говорю я. — Просто хотела увидеть, что вы выращиваете.
— Я не говорила о растениях. Ты во второй раз украла лодку Коннора Давмуа. Еще раз, и она — твоя.
— Вряд ли закон так работает.
— Что ты знаешь о законе? — отвечает она. — Мало, раз снова прибыла на украденном судне. Чего ты хочешь? Пришла снова оскорбить одинокую женщину?
Я краснею.
— Простите за мои слова в тот раз. Я не должна была так с вами говорить.
— Ты злилась, — говорит она, глядя не на меня, а за меня. — Ты все еще злишься. Ты — гнев, он исходит от тебя, как вино из треснувшей бутылки.
Ее слова смущают меня, близкие к словам папы, а еще напоминают о подношении, которое я взяла. Я вытаскиваю его из кармана и протягиваю.
— Кстати о вине, это вам. Извинение. Вы были правы. Я должна была послушать.
— Я всегда права. Это тоже украдено? — она кивает на бутылку.
 
— Это из моего дома, — говорю я.
— Значит, да, — она берет у меня бутылку и читает этикетку. — Хорошая бутылка. Ты явно сожалеешь. Или не знала ценность, когда брала, — она смотрит на меня и хмурится. — Что с тобой было? — она поднимает ладонь к моему рту.
Я отклоняюсь, и она разглядывает меня.
— Лучше заходи в дом.
Она проходит мимо меня, собака — за ней. Я иду следом в дом, сразу на кухню.
В углу древняя печь греет комнату, собака ложится перед ней. Сверху что-то сладкое булькает в сколотой чугунной сковороде. Пол в черно-белой плитке, большая шахматная доска, и я иду за ней, пешка за королевой, хотя смотрю на полки, грязь глубоко въелась в древесину, покрытую бутылочками и склянками порошками, травами, листьями и жидкостями. Единственное окно закрыто растениями, банки от варенья стали теплицами, защищая то, что растет внутри. В сказках дома ведьм ужасны, но я была бы рада в таком месте. Добавьте пару котов. Может, красивого лесничего. Я вдруг думаю о парне на Фесмофории, бабочки мечутся в моем животе.
Оракул опускает вино на пошарпанный дубовый стол, занимающий центр комнаты, и идет мыть руки. Я смотрю, как земля смывается, гляжу на свои ладони, под ногтями почти всегда полумесяцы грязи. Али сказал, сад — это скучно. Идиот.
Она поворачивается ко мне, вытирает руки об юбку и хитро улыбается.
— Скажи, Кори Оллэвей, что снова привело тебя сюда? Если мальчишка Мюррей, не трать мое время. Он не для тебя, я уже два раза говорила.
Мои щеки горят.
— Не это.
— Наконец-то, — улыбка становится хитрой, словно мы в сговоре. — Тогда расскажи.
Я глубоко вдыхаю, вытаскиваю из кармана салфетку. Она смотрит, я осторожно разворачиваю ее и показываю ей темную горку листьев в центре. Она берет ее у меня, смотрит, нюхает, потом смотрит на меня. Ее улыбка исчезает, взгляд пронизывает. Мы вдруг уже не заговорщицы.
— Где ты это взяла? — ее голос резкий.
— Что это? — спрашиваю я.
— Скажи, где ты это взяла.
Я медлю.
— У меня был сон, — начинаю я. — Но вряд ли это был сон. Не совсем, — звучит глупо, но Оракул кивает продолжать, ее выражение лица строгое. — Началось, когда я шла домой… из одного места, — говорю я. — И меня ударила молния.
Ее глаза расширяются.
— Покажи, — требует она. — Покажи, куда.
— Это, видимо, не должно было меня убить, — бормочу я, расстегиваю плащ и снимаю левый рукав. Я закатываю джемпер и поворачиваюсь, показывая спину.
Она водит холодными пальцами по ранам, обводит некоторые.
— Ты в порядке, — говорит она. — Поболит пару дней, в груди будет тесно, но тебе повезло. Я могу дать то, что поможет. Кто сказал, что это не должно было тебя убить?
Я опускаю джемпер и надеваю плащ, пока говорю:
— Тот, кто дал мне листья, — я боюсь называть его на случай, если он услышит. Мне уже хватает проблем. — Думаю, он отнес меня домой после молнии, пока я была без сознания, а потом ворвался в мой сон. В нем он попросил меня кое-что сделать. А потом попытался заставить проглотить эти листья. Но я не проглотила, а притворилась. И когда я проснулась, они были в моем рту, — заканчиваю я. — Так что вряд ли это был сон. Но я не понимаю, как это может быть реальным.
Я понимаю, что так можно сказать обо всем, что произошло.
Оракул проницательно смотрит на меня.
— Я спрашиваю снова: что ты делала?
— Ничего. Вы знаете, что это? — я киваю на сверток в ее руке. — Это яд?
Она опускает листья на свою ладонь.
— Это непенте.
— Что за непенте? — спрашиваю я. Ни разу такое не слышала.
Она долгий миг кусает губу, словно подбирает слова, а потом отвечает:
— Водная лилия. Она растет на реке Лете. Только там. Знаешь, где это?
Я слабо киваю, сердце падает. Я должна была догадаться.
— Подземный мир.
Листья от Аида. Он дал их Гермесу на случай, если я откажусь забывать или попробую бороться. Или чтобы я точно сдержала слово.