За звездным горизонтом (СИ)
Координатор вздохнул.
— Мы… не уверены до конца. Определённо, там был выброс энергии, связанный с ядерными реакциями. Но последствия довольно нетипичны. Время события тоже разнится — от одного до тридцати миллионов земных лет, в зависимости от выбранной модели.
— Что-то похожее уже нашли? — спросил Гордей, — кроме этих развалин?
— Да, — кивнул Координатор, — когда стало понятно, что искать, мы провели дополнительное зондирование спутниками на низкой орбите. Таких мест довольно много.
— Я полечу, — повторил Гордей.
Координатор вопросительно посмотрел на Евгения. Тот, в свою очередь, взглянул на Гордея, после чего глубоко вздохнул и ответил:
— Я согласен.
— Хорошо, — кивнул Координатор, — часа на сборы вам хватит?
Гордей и Евгений синхронно кивнули.
В своей каюте он долго колебался прежде, чем решился активировать сферу. Изображение Кирилла появилось на экране основного монитора. В этот раз он был одет в простые джинсы и футболку, перед ним стояла довольно большая дорожная сумка, а на заднем плане застыла суета зала ожидания — то ли в аэропорту, то ли на вокзале.
— Что-то нашли на планете? — сходу спросил он, грустно усмехнувшись, — и тебе обязательно надо спуститься?
— Какие-то радиоактивные руины, — ответил Гордей.
— Ясно, — Кирилл вздохнул, — если хочешь мой совет: не соглашайся спускаться. Пока не отменят все протоколы первого контакта с чужой биосферой.
— Я уже согласился, — сказал Гордей.
— Плохо…
— Я оставлю вас здесь.
— Ты же понимаешь, что можешь не вернуться, да? — уточнил Кирилл.
— Да.
— Хорошо. Спасибо, что не тащишь нас с собой.
— Я хотел, — ответил Гордей, — и в чём-то это было бы справедливо. Но не могу.
— Тоже понимаю, — кивнул Кирилл, — но всё равно спасибо.
Записи экипажа, файл 4578993
Из личных воспоминаний Гордея Захарова, инженера силовых систем и специалиста по общественной безопасности межзвёздного корабля «Москва»
Приёмку всех систем «Москвы» осуществляли лично члены экипажа. Это была долгая и муторная работа. При этом мы не жили постоянно на борту. Нас забирали группами, доставляли к месту монтажа буксирами, и мы пару недель лазали по помещениям будущего корабля, строго в соответствии с планом приёмки, который был рассчитан на пару лет.
Разумеется, основная нагрузка ложилась на инженеров, но и учёным находилась работа: например, все приборы, предназначенные для научных изысканий в пути, тоже принимали лично члены экипажа.
Думаю, в таком графике был и психологический момент. Людей постепенно приучали к обыденности жизни внутри астероида, который из себя представляла «Москва». Частые командировки психологически делали корабль частью Земли, единого земного пространства. А потом, после старта, выходило так, что это не люди остались одни на одни с бескрайним космосом, а это Земля начала расширяться.
Надо сказать, это, плюс другие меры, отлично сработали. Всего пара инцидентов на психологической почве за всё время полёта…
В ту командировку мы летели вдвоём с Михаилом, ещё одним инженером систем жизнеобеспечения. С момента инъекции прошло уже полтора года, и никто уже не ждал неприятностей. Но биология — до сих пор не точная наука. Каждый из нас это знал, принимая решение.
Мы занимались дефектовкой системы осевой регенерации, которая не прошла приёмку в прошлый раз. Тогда мы обнаружили трещину в одной из несущих колонн, предназначенной для демпфирования повышенных нагрузок при манёврах. На замену агрегата ушло полтора месяца, и вот: повторная приёмка.
Часть помещений «Москвы» уже была герметизирована, но система осевой регенерации должна была оставаться в вакууме до самого момента запуска основных контуров жизнеобеспечения. Поэтому мы должны были провести двенадцать часов в жилой части, где были установлены герметизированные времянки монтажников, для положенной адаптации после пространственного перелёта. И только потом можно было получить допуск до вакуумных работ в скафандре.
Монтажники относились к нам не то, чтобы враждебно — но отстранённо. Я пытался представить себе, что может ощущать человек, который, построив межзвёздный корабль для потенциально бессмертных обитателей, вернётся потом на Землю, чтобы дожить свой короткий век. Странное дело: мне кажется, я бы испытывал на их месте что-то вроде облегчения. Не зависть, не злость — а именно облегчение.
Нас поселили в двухместной каюте в секторе, который обычно выделялся под командировочных, на отшибе. Основную часть временного жилого модуля занимали вахтовики.
Вращение ещё не запустили, и на борту царила невесомость, однако тут, в отличие от челнока, были настоящие кровати — для финального этапа монтажа. К ним полагалось пристёгиваться на время сна, но чаще всего люди пренебрегали этим правилом. До теста системы вращения и двигателей оставалось ещё порядочно времени, так что неожиданным ускорениям взяться было просто неоткуда.
И всё же Михаил пристегнулся. Он вообще был каким-то очень правильным. Во всём всегда старался следовать инструкциям. А в быту был немногословным и сухим: никогда не шутил сам, а на юмор мог отреагировать в лучшем случае полуулыбкой.
Поужинав в общей столовой и приняв по очереди волновой душ, мы легли спать. А среди ночи я почуял неладное. Окликнул соседа, но он не ответил. Мне показалось, что дышит он как-то слишком часто. Я включил свет в изголовье своей кровати.
Он лежал, пристёгнутый ремнями к своей кровати, и его била мелкая дрожь. Сначала мне показалось, что его лицо покрыто волдырями, и только потом я сообразил, что это капельки пота, которым некуда было скатываться, и сила поверхностного натяжения удерживала их на коже.
— Миш? — повторил я тихо, — ты как?
Он не ответил. Только дрожь стала сильнее.
Я включил верхний свет и по интеркому вызвал медицинский отсек. Заспанным голосом ответила дежурная медсестра. Я описал ей ситуацию, на что она кивнула и пообещала выслать бригаду.
Медики появились минут через пять. К этому моменту Михаил был уже мёртв. Он умер, так и не сказав ни слова, глядя в пространство расширенными будто бы от изумления словами.
Остаток ночи я писал рапорт, где изложил все обстоятельства происшествия, со всеми деталями. Потом отвечал на вопросы врачей и представителя Революционной администрации на борту, которого ради такого дела вытащили из тёплой одноместной каюты.
К утру были готовы результаты вскрытия. У Михаила произошёл злокачественный сбой системы терморегуляции. Его организм, фактически, сжёг сам себя. В предполагаемые причины сразу же записали инъекцию, но окончательно она была подтверждена только после кропотливых молекулярных исследований на Земле.
Те члены экспедиции, которые, как и я, сразу сделали инъекцию и погибли ещё до первых пространственных тренировок и полётов, мы толком и не знали. Только фотографии да скупые факты из жизни в сетевых справках. Но случай с Михаилом был особый. Он оказался последней жертвой. Возможно, поэтому на похороны пришло так много народу. Несколько сотен человек — почти все члены экипажа «Москвы». Как выяснилось, родственников у Михаила не было. Родители погибли во время Революции, воспитывался в детдоме. Близких друзей предпочитал не заводить.
Перед инъекцией многие писали завещания, где указывали в том числе то, где и как они хотели бы быть похороненными. К ним относился и Михаил.
Он завещал похоронить себя в мемориальном кладбище. Там же, куда я приходил, когда навещал своих родителей.
Было очень необычно наблюдать целую толпу народа на узких тропинках среди деревьев и развалин.
Сам обряд был достаточно скромный. Простой деревянный куб с кремированными останками опустили в глубокую яму, сделанную возле фундамента одного из зданий. С небольшой речью выступил Мерецков, которого как раз накануне успели официально назначить Координатором экспедиции. К смыслу его слов я не прислушивался, да он и не имел большого значения. Куда важнее были эмоции, которые испытывали собравшиеся люди.