Сарыкамыш. Пуля для императора

Авилов закурил.
— Но улики-то вы нашли, Алексей Николаевич. В конце концов, если мы выйдем на Волчанова, думаю, все прояснится. Хуже будет, если окажется, что орудует целая шпионская сеть — это уже скверно!
Листок встал, прошел к столу, вытащил из портсигара очередную папиросу.
— С другой стороны, — размышляя вслух, произнес он, — Оржанский твердил, что его подстрелили лишь для того, чтобы все выглядело, будто это дело рук Волчанова. То есть косвенно он утверждал, что капитан ни при чем и, возможно, убит сам…
Листок посмотрел на штабс-капитана.
— А если и правда Волчанов ни при чем, Виктор Николаевич, и мы идем по ложному следу?
— В любом случае, Алексей Николаевич, ответ лежит в госпитале!
— Да, пожалуй, что так… Вы правы…
В дверь постучали.
— Входите! — машинально выкрикнул Листок.
Пахнув уличной свежестью, в кабинет вошли двое раскрасневшихся от мороза жандармских штаб-ротмистров. Один из них — уже знакомый Листку Пестрюков, и угрюмого вида жандармский офицер, благодаря черным усам, квадратному подбородку и сплющенному носу походивший на циркового борца. Схожести добавляла и совершенно лысая, выбритая до блеска голова, обнажившаяся, когда оба жандарма сняли папахи и шумно принялись отряхивать запорошенные снегом шинели.
— Вы уж извините, мокроты нанесли, господа! — густо пробасил Пестрюков. — Покойника увезли, так что есть надобность сопоставить наши предварительные результаты расследования с вашими показаниями потерпевшего сотника. Так что строго не судите… Кстати, хочу представить, — показал он рукой на лысого жандарма, — помощник начальника сыскного пункта Тифлисского ГЖУ штабс-ротмистр Драч Константин Иванович.
— Что ж, господа, проходите, располагайтесь! — пригласил Листок. — Виктор Николаевич, займете место за столом?
— Ни к чему сейчас церемонии, — замахал начальник. — Оставайтесь на своем месте. А вы, господа офицеры, снимайте шинели да рассаживайтесь — заодно и согреетесь.
— Может, чаю? — предложил Листок.
— Не мешало бы водки, да недосуг, — серьезно ответил Пестрюков. — Пожалуй, сразу к делу — времени в обрез!
Жандармы расселись.
— В таком случае начнем, господа! — согласился Авилов. — Сначала, я думаю, разумнее было бы выслушать вас, Вениамин Федорович.
Пестрюков крякнул:
— Можно и так. Только сразу оговорюсь — оперативно напасть на след убийцы не удалось, однако кое-что позволяет определиться, так сказать, с линией расследования.
Он раскрыл принесенную с собой кожаную папку.
— Итак, господа, коротко по обстоятельствам убийства. И прежде всего о трупе. По документам, найденным у потерпевшего, им является ополченец пятьсот девяносто седьмой дружины семьдесят первой бригады государственного ополчения Асманов Николай Иванович, прикомандированный санитаром в сарыкамышский хирургический госпиталь.
Обязанности, как было выяснено, исполнял при мертвецкой. Начальниками характеризуется положительно, призван из Ставрополя, сорока одного года, до призыва числился жестянщиком. При нем обнаружен вышитый кисет с небольшим количеством турецкого табака, старая фотография семьи и несколько писем обычного содержания.
— И, как установлено, по линии политической за ним ничего не значится, — вставил лысый жандарм.
Пестрюков подтвердил сказанное одобрительным кивком и продолжил:
— Что примечательно, его начальники сообщили, что покойник находился в дружеских связях со своим земляком, неким Бегловым Иваном, ратником все той же пятьсот девяносто седьмой дружины…
— С ординарцем Волчанова? — переспросил Листок.
Все посмотрели на ротмистра.
— Вы что же, знакомы с ним?
— Вчера допрашивал…
Пестрюков вновь крякнул.
— В таком случае, вы понимаете, что это может означать!
— Вполне возможно, что Асманов через земляка узнал что-либо о капитане-изменнике, — пояснил для чего-то лысый сыщик, — и, как верный долгу солдат, решил доложить о том в контрразведку, за что и был застрелен — либо самим же земляком, либо Волчановым. А значит, стреляли не в вашего сотника, а именно в ополченца! Какая-никакая, а версия…
 
Наступила тишина.
— Что скажете, господа офицеры? — спросил Пестрюков, испытующе поглядев на контрразведчиков.
— В общем-то, совпадает с тем, что поведал сотник Оржанский, — неуверенно произнес Листок. — Он также уверен, что стреляли не в него, а в санитара. Поскольку тот перед смертью успел сказать: "Ваше Благородие, капитан…" Похоже, Асманов действительно что-то имел сказать о каком-то капитане… Только о каком? Если, как вами установлено, он был близок с ординарцем капитана Волчанова, то, возможно, Волчанова он и имел в виду…
Листок помолчал.
— Однако вот какое дело, господа… Сотник уверен, что стрелял кто угодно, только не Волчанов. Кто-то хотел, чтобы все выглядело, как если бы именно капитан стрелял в него из-за ревности к одной даме — Наталье Берт, сестре милосердия из того же госпиталя, — а в ополченца пуля угодила как бы по случайности.
Лысый жандарм хмыкнул.
— Не знаем, что за ревность и что за дама, только это не противоречит вышесказанному нами. Даже если стрелял не Волчанов, то явно по его распоряжению. И тому есть косвенные факты, свидетельствующие, что это именно так. Во-первых, судя по предположительной траектории пули, установлено, что стреляли с чердака лабаза на противоположной стороне улицы. Как известно, произведено два выстрела, но временной промежуток меж ними был столь короток, что некоторые из свидетелей утверждают, будто слышали только один выстрел. Причем первая пуля вошла в лобную часть головы убитого, ближе к правому виску. Одно это говорит о том, что стрелял профессионал. О том же свидетельствует и тот факт, что никто из опрошенных убийцу не видел — ни как он входил, ни как выходил из лабаза. Хозяин лабаза на данный момент в Сарыкамыше отсутствует, но замок, однако, был открыт искусно, без всякого взлома.
Жандарм сделал многозначительную паузу.
— Теперь о том, кто этот профессионал. Чердак был тщательно осмотрен. Следов убийцы обнаружено не было, кроме одного — в щели пола найдена отстрелянная гильза. Одну, по всей видимости, убийца унес, а вторую второпях не нашел. Так вот, это гильза от девятимиллиметрового патрона немецкого "люггера"…
— Простите, штабс-ротмистр, — вмешался Авилов. — Если это намек, что немецкий пистолет неопровержимо указует на германского шпиона, то смею напомнить, что с седьмого года и офицерам русской армии пистолеты "парабеллум" девяти миллиметров калибра высочайше разрешены для ношения в строю, а также исполнения соответствующих служебных обязанностей…
— Конечно, господин штабс-капитан, — невозмутимо согласился жандарм. — Только вот ведь какая штука: мозги нижнего чина снесли с расстояния почти ста пятидесяти метров. Обычным "Р.08", простите, этого сделать невозможно. Это, скорее, был штурмовой "парабеллум Р.17", только что принятый на вооружение кайзеровской армии и способный вести прицельную стрельбу до трехсот метров. А его-то, пожалуй, в других армиях еще нет, тем более в российской! Только в германской и, может быть — в единичных количествах — в турецкой. Учитывая же, что точно попасть в цель с подобного расстояния мог только профессионал, то вывод напрашивается сам собой — стрелял немецкий агент, вооруженный новейшим оружием и вполне способный совершить нечто подобное по отношению к Августейшему лицу!
Все притихли.
— Отсюда, по-вашему, следует, что стрелял Волчанов? — нарушил молчание Листок.
— Однако вы сами объявили его германским агентом… И разве не капитана Волчанова разыскивает военная контрразведка? Кстати, его легко распознать по штурмовому "парабеллуму Р.17". Эта штука громоздка, из разряда "пистолет-карабинов" — ствол двести миллиметров, внушительная деревянная кобура, становящаяся в пристегнутом состоянии прикладом… Так что не мешало бы провести обыск в квартире капитана. Уверен, что найдете…