Только не|мы (СИ)

— Вас интересует впечатление моё как женщины или как психотерапевта?
— И так, и так, если можно.
— Хорошо, — Мария крутанулась на кресле и перестала сверлить меня взглядом. Наверное, тем самым пытаясь подчеркнуть, что сейчас со мной ведёт беседу не столько профессионал, сколько обычный человек, также начинённый собственными сомнениями и желаниями. — В письме вы изящны словно балерина, кроме того, вам присущи чувство эстетического вкуса и умение создавать интригу. Всё это характеризует вас как грамотного писателя.
— Нет, давайте не так, — перебила я её. — Просто скажите — понравилось вам или нет?
— Понравилось, — Мария сдержано улыбнулась. — Я не люблю бульварную прозу. Но в ваших романах что-то есть. Скажем так, они не лишены глубины, что редко встречается в подобной литературе. Раз уж мы заговорили неформально, моё мнение таково, что вас недооценивают. Это я вам говорю как человек, который любит читать и ценит приятный неглупый слог.
— Спасибо, — поблагодарила я скупо, хотя действительно была польщена — что уж тут кокетничать.
Я не могла полностью исключать того, что Мария немного льстит мне, чтобы выиграть ещё несколько приватных сессий. Но я бы и так к ней пришла — без её подписи антидепрессанты мне не продадут, а к ним привыкаешь настолько же быстро, как к центральному отоплению, что начинает казаться, будто так было всегда, и никому не было надобности разжигать котлы, поддерживать огонь в печах и каминах, часами греть воду. Всё получалось легко и незаметно, как само собой разумеющееся.
— А сейчас мне бы хотелось высказаться с точки зрения психотерапии. Я заметила одну особенность, которой не придала бы значения, не будь вы мой пациенткой.
— Клиенткой, — поправила я, вновь напрягшись.
— Хорошо, клиенткой. Однако вы не совсем простая клиентка, Илзе, — Мария сделала выразительную паузу. — Вы — супруга моего давнего товарища. И я понимаю ваше недоверие ко мне. Не думайте, что я ничего не замечаю. Но я хочу, чтобы вы понимали: ваши отношения с Андрисом были и останутся только вашими отношениями, а всё, что происходит в этом кабинете, остаётся исключительно здесь.
— К чему вы клоните?
— В ваших романах практически отсутствует упоминание секса. А если он и происходит, то без какой-либо детализации.
— Допустим. И что из этого следует? — я выровнялась на стуле и приготовилась слушать внимательно, даже руки скрестила, готовая защищаться.
Кажется, Марию это только позабавило. Она улыбнулась почти ласково.
— Илзе, как часто вы занимаетесь сексом с Андрисом?
— Простите?..
— Вы слышали вопрос. Насколько часто между вами и вашим супругом случается контакт сексуального характера?
— Вы считаете это причиной бессонницы?
— Это просто вопрос.
— Мария…
— Илзе, — теперь она перебила меня, что было ей совершенно несвойственно, — я задам вопрос иначе: когда в последний раз у вас был секс?
— Похоже на намёк.
— Вы сами так решили.
— Неделю назад. Довольны?
Мария долго молчала, глядя мне точно в глаза. А я раз за разом поглядывала на настенные часы у меня за спиной, отражённые в её очках — так я научилась угадывать время, когда встреча заканчивается. Мария никогда не задерживала клиентов дольше положенного часа — просто не позволял график, а мне становилось легче переносить эту каторгу, зная, что у всего есть начало и конец. Сейчас мой визит подходил к концу.
Я практически выдернула из-под ручки психотерапевта свой рецепт, вежливо попрощалась и вылетела прочь.
Улица дохнула мне в лицо пряничной сладостью и окатила людским шумом. Играла музыка, задорная и весёлая, какую можно услышать в цирке или на любых других ярмарочных площадях в это рождественское время. Снег порошил мелкой крошкой, его нападало совсем чуть-чуть, но дети уже пытались что-то из него слепить: они шныряли мимо прилавков и скамеек, сгребая с горизонтальных поверхностей в варежки белые комки, которые тут же рассыпались обратно в снежную пыль. Дети кидались друг в дружку этой холодной взвесью и бежали дальше, смеясь и улюлюкая. Взрослые же в это время стояли в очередях за складраусисом или жареным миндалём. Однако самая многолюдная толпа пристроилась возле огромного прокопчённого вертела, где готовили целого поросёнка. Повар в средневековом длинном костюме из бордового бархата, подвязанного витым поясом с кистями, медленно и важно крутил ручку, делая вид, что не замечает жадных взглядов.
 
Мне тоже захотелось присоединиться к этим страждущим и вместе со всеми дождаться, когда уже, наконец, начнут разделывать готовую свиную тушу длинным тесаком: так же неторопливо разложат по тарелкам, польют соусом и подадут с серым горохом или томлёной капустой. Но мне нужно было срочно бежать на Домскую площадь, где меня ждал Андрис. Он терпеть не мог, если я опаздывала. Потому я задержалась совсем ненадолго: купила сыр, который мне щедро завернули в большой лист рыхлой коричневой бумаги и художественно перевязали бечёвкой, да взяла нарядную коробку перечного печенья в виде расписных домиков. Всё это я уложила в сумку и понеслась ловить такси.
Не успела я выскочить из машины, Андрис кинулся мне навстречу.
— Илзе! Ну, что ты так долго?! — вместо приветствий кудахтал он, джентельменски подавая мне руку и закатывая вверх свои невообразимо голубые глаза.
Перед концертом он всегда на взводе, будто прыщавая девчонка на первом свидании. В других обстоятельствах Андрис обычно по-латышски невозмутим и медлителен. А уж когда он становится за органную кафедру, вообще трансформируется в какого-то другого человека — неземного и почти божественного.
Я видела Андриса за работой всего один раз — он разрешил мне пробраться в святая святых, потому что в большинстве соборов кафедра и органист скрыты от глаз слушателей. Если бы я доподлинно не знала, что на этом безумном инструменте играет мой собственный муж, я бы решила, что передо мной Архангел, спустившийся на землю, чтобы читать небесную проповедь с помощью музыки. Орган — это нечто фантастическое.
— Такое возможно только по любви, — как-то сказал Андрис о выборе своей профессии, и я ему поверила.
Если на свет рождается человек именно для того, чтобы утонуть в космических звуках органа, он не сможет влюбиться сильнее ни во что иное.
— Музыка сродни математике, — размышлял Андрис. — И то, и другое — абстрактно и точно до мелочей. Однако музыку можно не слышать, но суметь подсчитать её. Но наоборот не выйдет. Именно поэтому музыка — это высшая форма математики.
Не трудно догадаться, что он почитал Гессе, но более всего преклонялся перед Бахом. И сегодня почти весь репертуар благотворительного концерта был составлен из произведений этого композитора.
Андрис чмокнул меня в щёку и направился к кафедре. А я заняла место во втором ряду с краю, ближе к центру.
Во время выступления мне нравилось не только слушать, но и смотреть по сторонам, изучая витражи и пронзительные своды, рвущиеся к божественной сути и отражающие величавую музыку от стен в сердца слушателей. Не обязательно любить бога, чтобы полюбить орган. Но к полюбившему орган бог приходит без спросу. Я никогда не была в числе ярых прихожан, да и вообще протестанты спокойно относятся к воцерквлению. Это здорово отличает от католиков и православных: нет давления и чрезмерной истовости, нет подобострастия перед пастором, который точно такой же прихожанин, как и все, нет баснословно дорогого убранства в соборах — есть лишь чистая вера во Спасение. И с этой верой можно просто жить, никому ничего не доказывая.
Так я, доверившись спокойной благодати, год назад пришла в Собор Петра и Павла, что в Старосадском переулке Москвы. Там давали органный концерт. У меня был самый дешёвый билет на балкон, но служитель сказал, что я могу сесть на любое место, потому что людей будет мало. Мне тихо улыбнулись и показали на деревянные скамейки. Я села во второй ряд. Наверное, это было наглостью, но никто даже не посмотрел косо.