Только не|мы (СИ)

— Тони, вы были близки с мамой? — задала я самый бестолковый и, конечно, бестактный вопрос, какой только смогла придумать.
— Нет. Мы не разговаривали последние несколько лет. Вообще не разговаривали.
— Почему?
— Потому что… Она с первых моих дней ненавидела меня.
Тони вытащил сигарету, прикурил. Его лицо на секунду озарило пламенем зажигалки. Красивое лицо. Красивое неправильной красотой: нос с горбинкой, острый и длинный для настолько контурных, чётко очерченных скул, подбородок, окаймлённый мелкой, будто вельветовой, щетиной, уходящий в твёрдый, жесткий угол нижней челюсти. Когда Тони делал затяжку, проявлялись желваки, отчего лицо его делалось нервным, но не отталкивающим.
— Но как же мать может не любить своего сына?
Он молча посмотрел на меня.
— Я был ей неродной. Она решила взять ребёнка из детдома, потому что отец очень хотел детей. А потом отец умер.
Привалившись к гранитному ограждению, Тони курил и глядел куда-то мимо меня. Я не знала, что сказать. Пожалеть? Я уже пробовала, ничего хорошего не вышло. Сменить тему разговора? На какую? Я сама подвела нашу беседу к неудобной ситуации.
— Илзе, почему у тебя такой вид, словно ты готова расплакаться? — обратился ко мне Тони и вновь одарил меня своей снисходительной улыбкой.
— Это из-за ветра. Я просто подумала, что…
Внезапно Тони схватил меня за ворот шубы и подтянул к себе. Наверное, я бы испугалась, но он тут же отпустил. Этот резкий порыв окончательно растоптал моё самообладание. Ещё чуть-чуть, и я бы впрямь разревелась.
— Может, нам стоит куда-то зайти погреться?.. — в полной беспомощности предложила я, чувствуя, что гнёт, какой-то невидимый, но ужасно тяжёлый, давит на нас обоих.
Мы стоим одни. Вокруг — ни души. Ночь. Холод. Проезжают машины, таксисты сигналят, привлекая наше внимание, но мы не двигаемся. У меня трескаются губы от холода, оттого, что я часто их облизываю, но делаю только хуже. Тони поджигает новую сигарету. Он не хочет уходить. А я не хочу, чтобы он уходил. У меня будто бы отняли право покидать его прямо сейчас, потому что ему сейчас очень больно.
— Илзе, — произносит он с нежностью, с какой произносил моё имя Макс на нашей свадьбе.
Тогда мы были счастливы. Сейчас мы чужие. Сейчас мне ближе человек, о котором я почти ничего не знаю, но бесподобным образом у этого человека получается выразить в четырёх буквах прибалтийского холодного имени больше тепла, чем отдаёт мне песцовая шуба.
— Илзе…
Тони аккуратно коснулся моей щеки пальцами, каким-то чудом устоявшими перед морозом. Он помедлил, а затем наклонился к моему лицу. На несколько секунд наши губы совпали в поцелуе. Я прекратила дышать, но почти сразу выдох стянул мне горло, и пришлось отстраниться так же резко, как до этого Тони хватался за серебристый мех воротника, как сжимал и разжимал мою ладонь в такси. Я дёрнулась назад, на полшага.
— Нет, Тони, ты неправильно меня понял. Я только хотела помочь…
— Помочь?
Он должен был меня возненавидеть за этот отказ. А я, по-хорошему, не должна была ничего объяснять. Я должна была сохранить гордость, показать, доказать, что никому не позволю обращаться со мной легкомысленно. Но Тони никак не проявил ненависти. Он, похоже, и не расстроился совсем. А меня грызла обида за то, что хочу и тянусь к одному, а поступаю абсолютно иначе. И нет никакой логики, чтобы примирить то и другое, чтобы объяснить, почему я до сих пор стою рядом с мужчиной, чьих поцелуев не хочу, но при этом страстно желаю поцеловать.
— Понимаешь, — сказала я, — мне подумалось, что тебе не надо оставаться одному. А ещё я подумала… Что ты можешь помочь мне лучше понять моего нового героя романа. Мне показалось, у вас есть общие черты. Знаю, звучит странно. Но с писателями так бывает.
— Как его зовут?
— В том-то и дело, что я не знаю… У него есть личная трагедия. Но сильный характер не даёт ему раскисать. Он решительный и напористый. Я подумала, может, его назвать Тони? — призналась я и тотчас пожалела.
Разве можно вот так прямо открывать подобные вещи? Я ни с кем, никогда не обсуждаю свои произведения, объясняя тем, что сырые работы — это слишком интимно, никто не должен повлиять на моё видение собственной книги, а уже законченные книги обсуждать бессмысленно — у всех обязательно сложится собственное мнение, и о нём глупо спорить. Никто не поймёт книгу так, как её автор, но также никто не поймёт книгу, как каждый читатель в отдельности. Потому любые разговоры пусты.
 
— Ты давно пишешь книги? — спросил Тони, и я уловила в его вопросе сочувствие.
— Со школы. Я всегда писала.
— У тебя не было друзей?
— Почему же не было? — возмутилась я. — Были, но… Знаешь, писателями становятся не потому, что одиноко и паршиво, не потому что хочется кому-то что-то рассказать, а некому!
— А почему же тогда?
Я только сейчас поняла, что повысила голос. Сейчас — когда Тони задал вопрос поразительно тихо, а я едва услышала его из-за собственного крика.
— Потому что писателями рождаются. Это как потребность…
— Чушь.
— Никакая это не чушь! — прогремела я уже специально.
— Чушь, — вновь повторил Тони совершенно беспристрастно, будто не пытаясь задеть, однако я была задета. — Назови своего героя Илзе.
— Что?..
— Ты слышала, — Тони вновь закурил, а я настолько возмутилась, что готова была выхватить у него сигарету и сделать с ней что-то ужасное — ткнуть зажжённым угольком в лоб Тони, чтобы он замолчал, или прожечь ему пальто.
Но я стояла, будто окаменев, облитая оскорблениями, в которых не было ничего оскорбительного, но чувствовала, что меня сейчас буквально раздели догола, содрали кожу, вынули сердце и прервались на перекур.
— Тони, зачем ты так говоришь со мной?
— Как?
— Так… так… так нахально! Цинично! Лакейски!
— Илзе, — сказал Тони ровно и безэмоционально, — ты кричишь, потому что я прав. Ты сама видишь в своём герое себя. Так почему бы тебе не назвать его своим именем? Ну, или есть мужские аналоги?
— Хватит говорить чепуху.
— Хочешь сказать, я ошибаюсь?
— Ошибаешься.
— Хорошо. В таком случае, если я ошибся, поцелуй меня.
— Ни за что, — я отошла ещё на полшага и чуть не оступилась о край тротуара.
— Ну, давай, — настаивал Тони, — иначе тебе придётся признать мою правоту.
— Это нечестно. Я должна ставить условия.
— Почему? Потому что красивая блондинка привыкла к тому, как за ней стелется шлейф готовых на всё поклонников?
— И снова ошибаешься.
— Значит, теперь с тебя два поцелуя.
— Я не собираюсь целоваться с тобой.
Тони, улыбаясь, стал приближаться.
Я, может, и хотела бы попятиться назад, но дальше находилась проезжая часть, и угодить под машину не входило в мои планы. Вместе с тем в планы мои больше не входило отталкивать Тони. Я всем видом показывала ему, что оттолкну, что ударю, начну ругаться — пусть только попробует вновь меня тронуть. Я не просто оболью его гневом, но могу даже в реку швырнуть — настолько я зла.
Однако внутренне я приготовилась целовать его с жаром, по-настоящему, наплевав на то, кто он, и кто мы друг другу.
Мы снова оказались близко-близко. Тони смотрит мне в глаза. Я ненавижу его. Ненавижу за эту нежность во взгляде, за аромат табака, который заставляет меня волноваться и дразнит желание.
Внезапно Тони остановился и вытащил из внутреннего кармана мобильный телефон. На нём светился вызов. Он снял трубку.
Говорил односложно и как-то путано. Я даже не поняла, с кем можно так разговаривать в полночь да ещё в такой решительный момент. Договорив, Тони бросил телефон в тот же карман и посмотрел на меня уже с грустью.
— Всё в порядке? — не удержалась я от вопроса.
— Да, в порядке, — ответил Тони. — Жена звонила. Беспокоится, почему я весь вечер не отвечаю на её сообщения.
— Твоя жена?..
— Да.
— У тебя есть жена?
— Да.
— Что «да»? Почему ты не сказал?