Только не|мы (СИ)

Когда мама вошла в квартиру, первый, кого она заметила, был Клаус. И, конечно, его обаятельная серая мордаха не могла не покорить мамино сердце. К тому моменту Клаусу уже исполнился год. Мы так и не кастрировали его, но определённая склонность к меланхолии делала его почти неуязвимым в отношении зова инстинктов. Он целыми днями грелся возле моего ноутбука, затем вместе со мной перемещался на диван, где я читала книги, лениво сопровождал меня в ванную или на кухню, и делался увлечённым и подвижным, только когда дело касалось еды. К гостям Клаус был равнодушен, но к маме подошёл сам и дался погладить.
Из комнаты появился Тони. Свежеподстриженный и благоухающий Dior Homme, он учтиво поздоровался с моей мамой.
— Мама, — сказала я, — это Тони. Мой возлюбленный. Я давно хотела вас познакомить.
Мама выпрямилась во весь рост, ещё раз внимательно оглядела нас и, кажется, заметила моё кольцо, по протестантскому обычаю украшавшее левый безымянный палец.
— Ингрид, — коротко представилась мама.
Мы были с ней похожи как две капли воды. Возраст едва угадывался на мамином лице, что иногда нас могли принять за сестёр. Привычки и характер мне достались больше папины, а мама в силу темперамента всегда оставалась подвижной и чуть порывистой. Но тут она замерла и не знала, что говорить.
Через несколько минут она всё же прошла в комнату, взглядом оценила готовую к празднеству нарядную ёлку и повернулась к нам, стоящим в дверях и не понимающим, к чему готовиться.
— А вы ещё не накрывали на стол? — невзначай осведомилась мама.
И мы с Тони, наконец, расслабились.
На прощание мама сказала мне лишь одну фразу, которую я слышала от неё уже множество раз, но сегодня она прозвучала как благословение:
— Илзе, самое главное для меня как для матери, чтобы ты была счастлива, а остальное — приложится.
Я поцеловала маму в напудренную щёку, ощутив солоноватый привкус на губах, но так и не поняла, кто из нас плакал — она или я, а может, обе.
Потому что мы уже обе знали, что нам предстоит разлука. Одно дело — не видеться подолгу, живя в одном городе, но зная, что всегда есть возможность приехать в любой момент. Надо только сесть на метро или поймать такси, и спустя полчаса-час расстояние будет преодолено. И совсем другое дело — разъезжаться по разным странам.
— Я буду скучать, — шепнула я маме.
— Я тоже буду скучать, — прошептала в ответ мама.
В феврале мы загрузили вещи в машину — все, какие смогли, отдали ключи от квартиры новым жильцам — семейной паре, которая приехала из Молдовы и работала у Тони в московской типографии, а после покатили в новую жизнь.
В Минск мы прибыли спустя сутки. Клаус плохо переносил дорогу, нервничал, подвывал из своего контейнера, а в незнакомом жилье ещё несколько дней никак не мог отойти от путешествия. И я бы сказала, что Клаусу дался тяжелее всех этот переезд, но не могла совсем не брать в расчёт себя. То, как переживала, перебарывала я тягостное чувство оторванности от привычного и во всём отлаженного мира, не шло ни в какое сравнение со всеми ранее пережитыми событиями.
Странно, что я почти не помню, как когда-то в восьмилетнем возрасте переезжала из Даугавпилса в Москву. Но помню, что трудности вызывала в основном школа. И то лишь потому, что я стремилась во всём поспевать и не разочаровывать маму оценками, но бедное знание языка и общая атмосфера среди одноклассников не способствовали этому. Однако дома, подле мамы я ощущала заботу и надёжность. Ощущала даже тогда, когда у неё начались распри с отчимом, и пришлось переселяться в другую квартиру. Мама всегда оставалась рядом. И теперь я понимала, что в любых обстоятельствах действительно важным является то, насколько рядом готов быть с тобой человек, которому ты вверяешь свою жизнь.
А со мной получилось так, что фактически единственным существом, кто действительно был рядом — сидел рядом со мной, лежал рядом со мной, спал рядом со мной, ел вместе со мной, был Клаус. Мы вместе тёрли пол и окна в новой квартире, готовили завтраки и ужины, приводили в порядок балкон, выходящий на южную сторону дома. Потому летом некуда было спастись от жары.
 
Дом-свечка из пятнадцати этажей стоял особняком на выделенной территории перед детской площадкой и небольшим сквером. Наша квартира находилась на одиннадцатом этаже. Вид открывался далёкий и светлый, ничем не заслонённый, и по весне я смогла наблюдать зеленеющие кроны деревьев и небо, с каждым днём обретающее всё более чистый цвет. Однако с приходом мая в квартире началось настоящее пекло.
Страдали и я, и Клаус, которому становилось дурно в его меховой шубе. Я не знала, что предпринять. А Тони был где-то далеко — в этом же городе, но совсем в ином измерении. И если раньше, я тосковала по нему пару дней в неделю, когда он уезжал в командировки, теперь тосковала по нему круглосуточно, несмотря на то, что он стал заметно меньше уезжать из Минска.
Тони ушёл с головой в становление нового производства. Я едва понимала, что у него там творится. Знала лишь, что Тони купил какие-то новые станки, что иногда они ломались, что случались сбои, и приходилось выбраковывать срочную продукцию, которую должны были поставить на следующий день, но были вынуждены работать всю ночь напролёт, чтобы успеть в сроки. Оттого Тони мог не прийти ночью, а приходя поутру или же вовсе через день, валился с ног и засыпал на сутки. Он не замечал ни меня, ни Клауса, ни то, что мы сделали перестановку в доме, повесили новые шторы, купили кондиционер и установили его в комнате, чтобы стало хоть немного легче дышать. Работа отнимала у Тони не просто всё время, она отнимала Тони у меня.
Поначалу я ещё худо-бедно получала какие-то известия о том, чем он занимается, но потом Тони совсем прекратил вводить меня в курс дела. За целый день он мог не проронить ни слова — ни по телефону, ни вживую. Я изредка видела слоняющуюся молчаливо по квартире серую тень, в которую превратился Тони, и боялась его о чём-либо спрашивать. А между тем эта серая тень становилась всё серее с каждым днём.
Тони был на работе в будни, по вечерам, ночью, в субботу, в воскресенье, в праздники, сутками. Тони уезжал в Москву — на машине, на поезде, на самолёте. Тони летел в Германию за новым оборудованием. Тони искал наладчиков, поставщиков, покупателей, рабочих на производство. Тони ругался с водителями фур. Тони пропадал в налоговой, в милиции. Тони лежал, будто живой труп, на кровати и пил виски. Тони был везде и всюду, только не со мной.
— Мы почти перестали разговаривать, — как-то пожаловалась я, когда Тони каким-то чудом выкроил целый день, чтобы побыть дома.
— Лиз, я столько говорю на работе, что иногда хочется просто помолчать.
Он обнимал меня и находился вроде бы тут, с нами — со мной и Клаусом, который уже стал воспринимать его скорее как внезапного, но всё-таки частого гостя. Однако я ловила себя на ощущении, что Тони не здесь, он до сих пор мыслями погружен в работу. Он вроде спрашивает, как у меня дела, но не слушает, когда я говорю ему, что закончила свой первый фэнтези-роман и хочу сделать на его основе целую самостоятельную серию.
— Что-то вроде саги о Гарри Поттере. Только моя главная героиня — девочка, и её компаньон — волшебный кот. Они вместе попадают в разные приключения, борются со злом, спасают других детей.
— Здорово, — ответил Тони.
Но даже не улыбнулся. Глаза его оставались пусты и безучастны.
— Расскажи мне, что у тебя происходит сейчас в типографии, — попросила я.
— Тебе это будет неинтересно.
— Почему ты так думаешь? Мне интересно всё, что связано с тобой…
— Лиз, — Тони подтянул меня к себе и поцеловал в лоб, — дай мне хотя бы один день не говорить о работе. Я устал.
— Хорошо, — вынужденно согласилась я.
И о работе мы больше не заговаривали, а вяло поддерживали диалог о каких-то отвлечённых вещах, но я понимала, что по-настоящему интересует Тони лишь то, чем занимается он. Будучи со мной, он всё ещё пребывал на производстве, размышлял о бумагах, о налаживании логистики, о методах продвижения и о сотне других вещей, без которых не существовал большой бизнес.