Невеста для Зверя (СИ)

– Давно ты здесь не был? – спрашиваю и испуганно замолкаю, потому что мой голос неожиданно начинает отзываться эхом, звук дробится о высокие стены пещеры. Мне становится отчего-то не по себе настолько, что приходится нервно оглядываться на уже далекий вход, чтоб чуть-чуть обрести уверенность в себе.
– Лет десять, наверно, – задумчиво отвечает Азат, затем оглядывается и неожиданно подпрыгивает, легко становясь на какой-то, совершенно незаметный выступ в скале, и достает фонарь. Большой, судя по виду, очень мощный.
– Интересно, работает еще или нет? Батарейки наверняка сдохли, – задумчиво рассматривает он пыльный фонарь, а я… Рассматриваю его.
В неверном свете телефонного фонарика его лицо кажется… Странным. Неожиданно молодым и… И не могу даже сформулировать.
Нет, это все тот же Зверь, с его ленивой грацией хищника и абсолютной непрошибаемостью неандертальца. Но в то же время, сейчас я ясно вижу, насколько это все наносное. Словно Азат укутан несколькими слоями доспехов, которые скрывают нежную кожу.
И сейчас он чуть-чуть поднял забрало железного покрова.
Он не замечает моего пристального внимания, ощущается, что полностью поглощен встречей со своим детством, неожиданной и приятной.
Так я, бывало, увлекалась в Стокгольме, когда случайно попадала в маленькую кофейню неподалеку от дома и покупала канебулле – булочки с корицей, которые, как говорила наша учительница, обожал Карлсон… Один их аромат навевал невероятное томление, нежность вперемешку с легкой печалью. Нежность – потому что это мое детство, его вкус и запах. А печаль… Ну да, ровно потому же.
«А ведь я никогда больше не побываю там, – неожиданно приходит осознание ситуации, как будто мало мне напряжения и боли, – никогда не пройдусь по улицам, не спущусь в метро, не попробую канебулле…»
Боль накрывает настолько острой волной, что я невольно сглатываю подступившие слезы.
И смотрю на внимательно изучающего старинный фонарь Азата уже без флера понимания и сочувствия.
Не осталось ничего от того любопытного мальчика, играющего в пещеру неведомого мне Тома Сойера. И не осталось ничего от той маленькой девочки, обожающей булочки с корицей и верящей, что родители ее любят.
Мы теперь – те, кто мы есть.
Я – наивная дурочка, попавшая в западню.
А он…
Он – мой тюремщик. Мой палач.
Зверь.
– Ты чего, сладкая? – оказывается, зря я посчитала, что Азат сильно увлечен встречей со своим прошлым! Все он видит, все замечает!
И мое изменившееся лицо тоже заметил!
– Ничего… – вру я, отворачиваясь, – тут… Странно. Может, пойдем уже наружу?
– Да, пошли… – он щелкает фонарем… И тот неожиданно загорается!
– Ого! Ну надо же, работает! – белозубо улыбается Азат, начиная водить фонарем по стенам и сводам пещеры, – смотри! Как красиво!
Я послушно смотрю вверх, соглашаясь, что и в самом деле красиво. Очень красиво.
– У нас на всем пути следования до пещеры были такие заначки, – говорит Азат.
– До нее далеко?
– Нет, пошли!
Он забывает о том, что хотел уходить, и опять тащит меня за собой. И я не противлюсь. Минута слабости позади, и теперь я и сама не хочу назад.
Чем дольше мы тут пробудем, тем больше у меня будет времени.
До первой брачной ночи.
И, может, Зверь умается и перенесет ее на завтра? Или я… У меня будет повод заявить, что устала!
А что? Хороший выход! Засну в машине, пусть несет меня в комнату.
Я уже поняла, что спящую и обессиленную меня никто трогать не будет, а потому это прекрасный шанс протянуть время.
Конечно, так поступать – словно оттягивать смертную казнь… Бессмысленно. Но скажите это тем, кто ловит последние глотки воздуха перед гибелью.
Мы идем в глубь пещеры, фонарь, мощный и тяжеловесный, светит довольно ярко, и я успеваю любоваться красотами пещеры. Она и в самом деле необычная и завораживающая. Пожалуй, я бы хотела порисовать эти переходы красок…
По пути Азат показывает, где еще есть заначки с фонарями, мелками, веревками и даже свечами, чтоб не тратить зря батарейки фонарей.
– Понимаешь, в книге мальчик, Том Сойер, тоже нашел пещеру в скале, потом он боролся с разбойниками, которые устроили в ней свой склад, а потом приспособил ее для своих нужд. И играл в ней в разбойников… Удивительно, как ты не читала? Хотя… Мои ровесники тоже не читали многие…
 
– А ты как прочел? – заинтересовываюсь я.
– А мне отец сунул, еще в первом классе. Я только читать научился, больше улицей интересовался, чем книгами, конечно же… А он принес ее, с картинками… Книга до сих пор в домашней библиотеке. Я тебе потом покажу.
Азат рассказывает, увлеченно и красочно, и я, помимо воли, заражаюсь его интересом. Это странно, словно коза, которую бросили льву на съедение, неожиданно начинает слушать львиный рык и оценивать его красоту…
И хотелось бы мне быть отстраненной, но… Почему-то не могу. Все понимаю, и что Азат безжалостен, и обязательно сделает со мной то, что планировал… И что пути домой мне нет. Из-за него, в том числе!
Но поневоле вслушиваюсь, представляя, как маленький черноволосый мальчик с увлечением рассматривает картинки в большой красочной книге. И читает, водя пальцем по строчкам и шевеля губами.
– Ну я рассказал Каренчику, а он и вспомнил про эту пещеру. Мы тогда каждое лето у нас тут проводили… Мы начали лазить…
– А как же родители? – удивляюсь я, – не запрещали разве? Это же опасно…
– Запрещали, конечно, – он поворачивается и опять весело блестит зубами, – но кто ж нас остановит?
Я невольно улыбаюсь в ответ, совершенно в этот момент не контролируя лицо, и Азат мгновенно замолкает. Я вижу, как глаза его, в неверном свете фонаря, наливаются уже знакомой тяжестью, и перестаю улыбаться.
– Красивая сейчас такая, Ная… – он делает шаг ко мне, тянет на себя, и через мгновение я оказываюсь в его объятиях. В полумраке, потому что фонарь светит сейчас строго вниз, еще больше оттеняя резкие черты лица Азата, – улыбнись еще, сладкая…
Я не выполняю его просьбу, смотрю испуганно и напряженно в темные глаза.
Коза увлеклась перекатами львиного рыка и оказалась слишком близко от хищника…
– Не хочешь? – рычит Азат, низко и раздраженно, – все равно красивая…
Он резко прижимается к моим губам, и я только сдавленно выдыхаю, со стоном отступая перед его напором.
Жесткие губы порабощают, Азат придерживает одной ладонью за затылок, не позволяя отклоняться, целует, проникая языком в рот, грязно, распущенно, похотливо…
Я лишь беспомощно упираюсь ладонями в широкую грудь, ощущая, насколько бессмысленно мое сопротивление, насколько оно смешно!
Мой Зверь – каменный, как и своды пещеры, окружающей нас. Он не способен на жалость.
Азат прекращает меня целовать внезапно, уже когда я, практически, ничего не соображаю, словно безумная, обвисаю в его лапах, позволяя терзать себя так, как ему хочется.
Зверь не отпускает, держит, дышит тяжело, рассматривая мое бледное во темноте лицо.
Потом аккуратно ставит меня на ноги и только придерживает за талию.
Прикосновение грубых пальцев к щеке ощущается практически откровением. Нежностью.
– Не сейчас, сладкая… Не дело это… – с сожалением шепчет он, – но кто бы знал, как трудно…
Пальцы проходятся по скуле, а затем пропадают.
Ощущаю, как меня опять берут за руку и тянут дальше. Свет фонаря освещает нам дорогу.
Все возвращается на круги своя.
Кроме моей бедной больной головы.
Она все еще кружится и ничего не соображает.
  
Пещера Тома Сойера
 
Пещера открывается внезапно.
Вот мы идем, идем, идем… А потом – раз! И просторное помещение!
 
– Погоди, тут свечи должны быть, – бормочет Азат, отпуская мою руку и последовательно обходя только ему видимые выступы по периметру стен.
Чиркает зажигалкой, и вскоре пещеру заливает теплый подрагивающий свет.
Я с любопытством оглядываюсь.