Иуда (СИ)

Взгляд со стороны
Короля буквально трясло от ярости.
— Вы изволили ослушаться меня! — рявкнул он, словно на провинившегося фельдфебеля.
— Ваше величество изволили высказать неудовольствие по поводу применения столь недостойных методов к знатным персонам, — льстиво улыбаясь и кланяясь, ответил бывший генеральный писарь. — Однако осмелюсь заметить, что если господин гетман и относится к ясновельможным, то означенная дама принадлежит к благородному сословию лишь отчасти, благодаря заслугам своего отца. О природном шляхетстве говорить здесь не приходится.
— Вы лжёте, — заявил король. — Не смейте более показываться мне на глаза!
— Но что делать с дамой и её свитой, ваше величество? — поинтересовался Рёншельт. — Отправить обратно?
— Насколько многочисленна её свита?
— Две служанки, ваше величество.
— Трёх женщин в лагере я как-нибудь переживу… Распорядитесь, чтобы даму устроили в отдельной палатке, со всем приличествующим её званию уважением. Письмо гетману я сам составлю, раз уж выпал такой случай… И чтобы этих двух господ не допускали ко мне — до особого распоряжения! — король не слишком-то вежливо ткнул пальцем в сторону Орлика и Чечеля…
— … Чёрт бы его взял, этого короля вместе с его принципами, — прошипел Пилип, едва солдаты ещё менее учтиво, нежели Карл, выпроводили их за пределы королевской палатки. — Еретик и безумец.
— Говори тише, Пилип, услышат.
— А и услышат — что с того? Всё равно не поймут… Ну, Дмитро, коли король не желает воздействовать на гетмана, нам самим придётся этим заняться. Я ему… Я его!.. Он у меня кровавыми слезами плакать будет! На коленях ползать и молить о смерти! Узнает он, что такое — оскорбить Пилипа Орлика!
2
Шведский барабанщик, оскальзываясь на обледенелой земле, подошёл под стену, простучал шамад и водрузил письмо на шляпу — словом, подал все принятые в этой эпохе сигналы, что принёс послание. Солдата впустили за ворота, даже налили пива, а покуда караульные пытались его разговорить, эпистолу передали нам — командованию крепости.
Тут было над чем подумать: Карл Двенадцатый в самых изысканных выражениях предлагал нам почетную сдачу — то есть выход гарнизона и всех желающих из числа обывателей под развернутыми знаменами, при оружии и под маршевую музыку. Обещал разрешить взять с собой столько продовольствия, сколько солдаты и мирняк смогут унести на себе, а прочее предлагал оставить в городе на складах без порчи. Взамен он брал на себя обязательства беспрепятственно пропустить колонну в любую сторону, в какую нам угодно будет выйти, а также — да, я ждал этого — вернуть мне госпожу Кочубей, которая находится при королевской ставке в качестве почетной гостьи.
Записка от Мотри, кстати, прилагалась — чтобы не было сомнений, что она действительно у него.
Я невольно поёжился, когда господа офицеры устремили на меня взгляды: мол, что скажешь, гетман?
— Как ни горьки сии слова, однако я обязан их произнести, — тут я нисколько не играл — и правда был подавлен. — О сдаче города не может быть и речи. Отдадим шведу Полтаву — война затянется, и одному Богу ведомо, скольких усилий и жизней она будет стоить. Как ни дорога мне Мотря, однако не смогу я вашими головами за её голову заплатить.
— Ежели гетману будет угодно, я и в самом деле мог бы отрядить ловких солдат в вылазку, дабы помогли они госпоже Кочубей обрести волю, — напомнил Келин.
— Погоди с этим, Алексей Степанович, — ответил я. — Сперва отвечу шведу, а там поглядим, каково он мои слова воспримет.
— Снова попытаешься его обмануть? — хмыкнул Семён.
— Раньше выходило, отчего бы теперь не попробовать? Дай мне перо и бумагу, Дацько, нынче же и ответ составлю…
«…Спешу уведомить Ваше Величество, что стены Полтавские довольно крепки, гарнизон силён и решимости полон, а провианта тако же вдосталь, чтоб мы могли в городе полный год обретаться, покуда Ваше Величество изволит нам осаду чинить. Почтём за честь с Вашим Величеством сразиться, и пусть судьба наша будет в руке Божией. Что же до госпожи Кочубей, то ежели она ваша гостья, пусть идёт куда пожелает. А ежели не отпустит её Ваше Величество, то не гостья она, а пленница, и сие есть урон для чести Вашего Величества, коего допустить никак не можно…»
 
Было у меня подозрение, что насчёт урона для чести Карл и сам всё прекрасно понимал. Оставалось узнать, насколько ему понравилась инициатива Орлика, и не был ли швед сам инициатором киднеппинга. Если да, то это очень плохо. А если нет, то есть шанс ещё немного потянуть время, сыграв на упомянутом уроне для чести. Примерно эти же соображения я высокому собранию и озвучил.
— Как бы не озлился Каролус… — с сомнением протянул Келин.
— А и озлится, не станет же он женщине голову с плеч снимать, — вздохнул я, чувствуя слабое, но нехорошее покалывание под лопаткой. — Я тогда гроша ломаного не дам за послушание его солдат. Ибо ежели король воровские дела творит, то войско за ним повторять начнёт. И что тогда с оным станется, Бог весть… Слыхал я, как после афронта под Лесной шведские солдаты презрели приказы командиров, забрались в обоз, выбили днища у бочек с хлебным вином и напились. Едва их в повиновение удалось ввести. А то ли ещё будет — когда с голоду животы к спине липнут… Согласны ли с письмом, господа мои? Коли согласны, то запечатаю и гонцу отдать велю.
Скоропадский предлагал значительно смягчить тон, но его никто не поддержал: это осада, а не дипломатическая переписка, куртуазии должно быть в меру. В итоге шведский барабанщик, слегка перебравший с пивом и оттого весёлый, отправился обратно, неся в кармане наш ответ. А я подозвал верного Дацька.
— Что он хоть наплёл нашим караульным? — спросил я.
— Сказали, будто швед бахвалился, что они нас с одного штурма возьмут, — хмыкнул казак.
— Они всегда бахвалятся. А что ещё сказывал?
— Более ничего не говорил.
— Значит, велено ему было рот на замке держать, иначе б проговорился… Ладно, Дацько, скажи хлопцам, чтоб глядели в оба, покуда господа полковники к отражению штурма готовятся. Орда придёт, шведы конины наедятся и полезут. А тут и людишки Пилиповы, коих я проглядел, голову и поднимут…
Ещё меня не оставляло ощущение, что где-то мы в своих расчётах крепко промахнулись. Что-то было не так, неправильно. Но что? Этого не знал ни я, ни бестелесный глас Ивана Степаныча.
Надо было, как говорили у меня на работе, «с этой мыслью переспать». А там, глядишь, и озарение придёт. Лишь бы это случилось не слишком поздно.
  
Глава 18
 
1
Приближение чего-то крайне хренового мы с Иваном Степановичем почуяли одновременно. Это, кстати, тоже нехороший знак: не хватало ещё сродниться со старым мерзавцем, а там и до сопереживания недалеко.
С «крайне хреновым» в последнее время, казалось бы, всё ясно: вот Полтава, вот шведы, вот зима. И ещё новости о подходе орды, которая то ли придёт, то ли, добравшись до полосы распутицы и не имея железных гарантий добычи, развернётся обратно в тёплый Крым. Хотя, в случае с ними лучше рассчитывать на плохой вариант. Пётр то ли идёт на помощь, то ли не торопится, ждёт подхода подкреплений… Эпоха информационной недостаточности, когда о многом приходится догадываться, раз за разом ошибаясь. И вот это ощущение сделанной ошибки — да, оно неприятно царапало душу.
Где же я прошиб с прогнозами и предположениями?
«Не надобно беседы с незнакомцами в дороге заводить, — ехидно сказал мне Иван Степаныч. — Тогда и душу ничего царапать не будет».
«Сам того же принципа придерживаешься?» — мысленно хмыкнул я, пока мы уже в который раз обходили стены и караулы у ворот.
«Придерживался б, коли мог… Ну, будет, Георгий. Давай думать, что ты упустить мог».
Я и так был вынужден признать его правоту: Орлика надо было валить, а не гнать. А теперь поздно локти кусать, нужно искать выход из сложившейся ситуации. И для начала следовало дождаться ответа от Карла.