Царевна-лягушка для герпетолога (СИ)
Потом, конечно, все забылось. Ванька в лучших традициях Михаила Васильевича Ломоносова покорил Воробьевы горы, в непростом выборе между химией и биологией остановившись на том, к чему больше душа лежала.
Мы с Левушкой поступили в Гнесинку. Сначала в колледж, потом в Академию. Лето по-прежнему проводили вместе. Я аккомпанировала Левушке на фортепиано, благо инструментом владела не хуже иных пианистов. Он на стареньких отцовских «Жигулях» возил меня по раздолбанным проселочным дорогам от деревни к деревне в поисках обрядов и песен, находя без всякого навигатора дорогу даже там, где сеть просто не ловила. Хотя другу детства прочили карьеру в лучших оркестрах, он частенько приходил к нам в фольклорный ансамбль подыграть на жалейке. Языкастые мои однокурсницы прозвали его Лелем и записали мне в женихи.
— Да я бы за него пошла только из-за одного соло в Первой симфонии Чайковского! — мечтательно закатывала глаза миниатюрная Лера Гудкова, с которой мы всегда вытягивали самые высокие ноты в сопрановых партиях.
— А губы-то у него, поди, тренированные! Накачанные, — со знанием дела добавляла разбитная Валентайн Пьянзина, которая встречалась с валторнистом.
Спору нет, рослого, ладного Левушку не портили даже белесые ресницы и брови при таких же светлых волосах, а от его соло в «Угрюмом крае» Чайковского [3] и «Тройке» Свиридова мурашки бежали по коже и слезы на глаза наворачивались. Да и с бабушками деревенскими во время наших экспедиций за песнями он договаривался куда лучше меня. Деликатный Лель умел так повести разговор, что сельские жительницы не только сами вспоминали давно забытые редкие образцы умирающей традиции, но еще и приводили на спевку соседок да подруг, которые тоже, случалось, вспоминали песни седой старины.
Вот только сам Левушка упорно держался в френдзоне и не спешил подавать какие-то знаки, что хотел бы перевести наши отношения из дружеских в другую плоскость. К тому же сердцу не прикажешь, а мое ретивое к этому времени занимал другой.
Портрет Левы от P.Elena_art
Со студентом-археологом Никитой Добрыниным мы познакомились у отца на раскопках. Меня сначала впечатлило, как этот кряжистый парень с накачанной бицухой артистично колол дрова и в одиночку ворочал на раскопе бревна. А потом я узнала, что он занимается реконструкцией по Древней Руси и увлекается историческим фехтованием. Когда он поднял тяжелый харалужный меч и начал им выписывать такие кренделя, что, если бы нынче случился ливень, он бы остался под ним сухим, я едва не растеклась лужицей подтаявшего мороженого. Хорошо, что отец и Ванька добавили холодку.
— Чистая ветряная мельница, — хмыкнул суровый Царь. — Только этого фигуриста с его подвыподвертами зарубили бы в первом бою.
— Это точно, — согласился Царевич. — Удар Никита держать не умеет. Да и вообще, я слышал, он химик. Ну, в смысле на анаболиках сидит, чтобы на качалку время не тратить.
Портрет Никиты от P.Elena_art
Откуда мой тихоня-ботаник Ванечка знал, что Никита сидит на анаболиках и почему не держит удар, я уточнять не стала. Впрочем, я всегда забывала, что на своей кафедре герпетологии и до этого в юннатском кружке брат запросто общался с ядовитыми змеями. Поэтому, когда к нам на участок заползла гадюка, наш Ванечка, тогда еще двенадцатилетний пацан, не обращая внимания на мамины вопли, спокойно взял палку и нежно, но решительно выпроводил непрошеную гостью обратно в лес.
С богатырем из клуба исторической реконструкции я, правда, начала встречаться. Никита-то еще в первый вечер ко мне собирался подкатить, когда я у костра, недвусмысленно глядя в его карие бархатные очи, завела «Чернобровый черноокий». Только отец с Ванькой его отвлекли какими-то научными разговорами.
Иван, хоть и проходил практику в нашем же Мещерском национальном парке, у отца на раскопе числился даже вроде каким-то там консультантом. Брал на анализ образцы органики из культурного слоя, косточки домашних животных идентифицировал. Вот и решил прямо под сестрину песню у Никиты проконсультироваться, как правильно бурить шурфы. А тот и рад хвост распустить, а сам на меня поглядывает. Смотри, Марья-Царевна, мол, я какой специалист, не хуже самого батюшки Царя.
Портрет Маши Царевой от замечательного художника P.Elena_art
Впрочем, Марьей-Царевной звали меня в основном его однокурсники, а Никита называл меня не Машкой, не Пташкой, как Ванька с Левой, а исключительно Марья-краса — русая коса, благо косу я отрастила и вправду добрую пшеничного цвета, и на выступлениях не имела нужды дополнять длину и объем лентами. А еще Никита мог долго и без видимого усилия таскать меня на руках.
Отец только посмеивался:
— Велика доблесть такую носить. Ты, Машка, хоть и уродилась ростом не как пташка, а если на мешок орехов посадить, то ни одной скорлупки не раздавишь, да и узорчатый пояс на выступление вокруг тебя приходится раз пять обернуть, чтобы кисти по полу не волочились.
Я в ответ только смеялась и отправляла за щеку подаренные Никитой шоколадные конфеты, без страха вставая на весы. Попробуй тут заведи лишний вес, когда несколько раз в неделю танцы, а в остальные дни крутежка между Академией и работой. Да и велик я не забывала.
Отец почему-то Никиту не любил, видно, ревновал по-родительски. Да и я дальше конфет да поцелуев отношения заводить не спешила. Подруги и однокурсницы даже подначивали:
— Ты чего тормозишь, Марья-Царевна? Для какого царевича-королевича себя блюдешь? Леля своего духового, считай, отвадила, теперь богатыря-раскрасавца Добрыню Никитича потерять хочешь?
Я им кивала, что и вправду в двадцать два года как-то неправильно в наше время ходить девкой, но Никите на шею вешаться не спешила, хотя от поцелуев сладко замирала. С другой стороны, мой Ванечка и вовсе нецелованным ходил. А уж у него на курсе красивых девчонок еще как хватало, и после летней практики некоторые даже повыскакивали замуж, кто за однокурсников, кто за профессоров. При том, что мой Ваня уродился не хуже других. Конечно не богатырь, как Никита, а высокий да статный. И лицом пригож. Чистый царевич. Хоть в кафтан ряди да картину пиши.
Портрет Ивана Царева от P.Elena_art
— Некогда мне, — лишь отмахивался он на материнские охи да ахи, зарываясь в горы учебников.
— Да уж точно некогда, — подначивала я. — Пока все молекулы в пробирке пересчитаешь да всех жаб перецелуешь на своей этой кафедре герпетологии, когда уж тут за девками бегать. А может ты это, Вань, ждешь, что какая-нибудь из твоих амфибий обернется царевной?
Кто меня тогда за язык тянул?
Когда Иван принес домой очередную жабу, я не обратила даже внимания. К тому времени у нас дома помимо аквариума, в котором банальных вуалехвостов сменили сначала рыбы-попугаи, потом дискусы, жили питон и игуана. Чуть позже к ним прибавился полосатый кот Тигрис, который с удовольствием подначивал игуану, побаивался питона, а рыбок в аквариуме воспринимал как своего рода телевизор.
— Ты только, Маш, погляди! — аж трясся от возбуждения Иван, устроив настоящую пляску с бубнами возле новенького террариума, в котором с грустным видом скромницы сидела аккуратненькая лягушечка с необычной пестрой окраской, похожей то ли на индийский батик, то ли на белгородскую поневу. — Это же малагасийская радужная [4]. Я такую раньше только на конференциях видел. Редкий исчезающий вид.
