Гадкие лебеди кордебалета

Пьер Жиль тоже тут. На нем галстук и шелковый жилет поверх глаженой белой рубашки.
— Ну ты и щеголь, — замечает Эмиль.
Пьер Жиль поднимает глаза от стакана с пивом.
— Ну, о тебе того же не скажешь.
Эмиль задирает подбородок.
— Что, рубашка еще от утюга не остыла?
Пьер Жиль ухмыляется и смотрит на меня:
— А ты свою подстилку притащил, смотрю.
Эмиль резко выдыхает через нос.
— А ты все один.
— Это ненадолго, — Пьер Жиль допивает свое пиво.
— Еще стаканчик?
Вот так они себя и ведут. Оскорбляют друг друга и покупают выпивку.
— Конечно.
— А остальные?
При этих словах еще семеро поднимают стаканы и осушают их — кто же откажется выпить за чужой счет?
Мы с Эмилем садимся на свободное место рядом с Мишелем Кноблохом. Тем, кто пришел раньше, хватило ума этого не делать. Поль Кираль отсутствовал несколько месяцев — его посадили за карманную кражу. Какой-то господин гнался за ним по Елисейским полям из-за жалких пяти франков. Поль делает крошечный глоток и стирает пятнышко пены с усов носовым платком.
— Я изменился, — говорит он, когда Эмиль завел разговор об этой истории. — В тюрьму я больше не сяду.
Пьер Жиль смотрит на него поверх запотевшего стакана:
— Что, слишком много народу хотело сделать тебя девочкой?
Остальные смеются, а Поль Кираль поправляет манжету.
— Я завербовался в армию. Скоро поеду в гарнизон в Сен-Мало.
— Сен-Мало? — переспрашивает Мишель Кноблох. — Кажись, отец в юности был тамошним пиратом, как их… корсаром.
Эмиль ставит стакан и сжимает кулаки.
— В этом, Кноблох, я сильно сомневаюсь.
— Хочешь сказать, что я вру?
В правдивости его рассказов сомневаются все и всегда. У этого парня ума не хватает придумать что-то, чему поверит хоть один человек в мире.
— Да ты соврешь — недорого возьмешь. — Эмиль возвращается к своему пиву.
— Ничего нового, — замечает Пьер Жиль.
Взгляд Мишеля Кноблоха скользит по лицам собутыльников в поисках поддержки. Кто-то трусливо отворачивается. Другие кивают в знак согласия.
Через некоторое время Пьер Жиль, крутя свой стакан, говорит:
— Король Франции защищал этих корсаров. Он не позволял их вешать, если они отдавали ему часть добычи.
— Прикиньте! — говорит Эмиль. — Грабь сколько хочешь, а в Ла-Рокетт не попадешь.
— И не променяешь вонь Парижа на свежий ветер Новой Каледонии, — отвечает Пьер Жиль.
Я знаю, куда идет разговор. Они завидуют заключенным, которых увозят в Новую Каледонию, далекий, принадлежащий Франции остров. Там они выполняют всякую тяжелую работу — рубят лес, строят дороги и собирают сахарный тростник. Я много раз слышала, как Эмиль обсуждает тамошнюю жизнь с Пьером Жилем, который утверждает, что все о ней знает от кузена своего друга. Там надо два года молчать и терпеть — так говорит Пьер Жиль, — а потом уже тебя переводят на легкую работу. Например, шить одежду или готовить мясо, большие порции которого заключенные получают три раза в неделю. Еще он говорит, что за работу там платят и часть платы удерживают до тех пор, пока человека не освободят. А потом якобы отдают эти деньги, и их хватает на кусок земли, где можно устроить хозяйство. Он говорит, что правительство хочет закрепиться на том острове.
Пьер Жиль зажигает папироску и говорит так, что слышат все:
— Кузен моего друга так понравился охране, что в конце концов стал садовником у начальника тюрьмы. Когда ему вышел срок, начальник подарил ему кусок земли. А деньги он потратил на мулов и тележку, — он отпивает пива. — А охрана не гнушается продавать то, что заключенные сопрут. Кузен моего друга, прежде чем стать садовником, был поваром. И подворовывал ром, который заключенным дают четыре раза в неделю. А их счетовод как миленький продавал его, брал свою долю и прикрывал все дельце.
— А я слыхал, что там у охраны есть плети и тиски, — говорит Поль Кираль. — И что они кидают заключенных в яму, где нет света.
Пьер Жиль выдыхает облако дыма в лицо Полю Киралю.
— Просто надо подружиться с охраной.
Эмиль открывает рот. Он всегда защищает Пьера Жиля и потому говорит:
 
— Да просто работа там — это подготовка к работе на своей земле.
Ненавижу, когда он говорит такое. Например, что оставит меня здесь, а сам уедет в какую-то дыру, которую никто из нас и на карте-то найти не может, и даже плакать не станет. Я знаю, что это неправда, но все-таки.
Пьер Жиль поднимает свой стакан, и они с Эмилем чокаются. Мишель Кноблох тянется к ним.
— Уж лучше, чем сидеть одному в тесной камере. Всем нужны друзья.
Пьер Жиль морщится.
— Кстати, о корсарах, — говорит он, убирая стакан подальше от Мишеля. — Их уже больше шестидесяти лет нет во Франции. Твой батя тогда еще и задницу не научился подтирать.
Парни гогочут, размахивают стаканами, чокаются. Мишелю Кноблоху остается либо сбежать из брассери, либо заставить себя рассмеяться. Эмиль докуривает свою папиросу и выдергивает еще одну из пальцев Мишеля Кноблоха. Подносит ее к губам. Для Мишеля Кноблоха это становится последней каплей. Он вскакивает, сжав кулаки. Я кладу руку на напряженное бедро Эмиля, и тут, к счастью, хозяин пивной встает на стул и кричит, приставив руки ко рту:
— Господа, люди, хорошо воспитанные, в это время заказывают еще по одной!
Мишель Кноблох разворачивается и идет к двери.
— Ну ладно, — говорит Эмиль и машет рукой, подзывая служанку.
Он заказывает двенадцать стаканов пива и протягивает служанке пятифранковую бумажку, отмахиваясь от сдачи. Когда мы ходим в кафе, он всегда расплачивается сам, говоря, что мне еще за комнату платить. Я сразу вспоминаю, что он-то за жилье не платит. Ютится среди искусственных цветов в сарае папаши Пьера Жиля и даже не откладывает деньги, чтобы завести собственный дом. Я молчу — вокруг слишком много парней из Амбигю, — но чувствую, что лицо у меня краснеет. Служанка посылает ему воздушный поцелуй, но в ответ Эмиль только кивает. Пьер Жиль закатывает глаза и кричит ей:
— Давай я шлепну твою чудную задницу, раз уж мой друг не хочет!
— Ну ты и свинья, — говорю я.
— А ты разве сама не говорила, что хотела бы пососать кусочек свининки?
— Я говорила это не тебе, а старине Полю, — говорю я, хоть это и неправда. Я просто выбрала парня, который, скорее всего, не ответит.
Пьер Жиль пожал плечами:
— А ты от пива смелеешь, мадемуазель Антуанетта.
После еще одного стакана пива для меня и двух — для всех остальных, я перестаю препираться. Я ощущаю тепло где-то внутри, и над моими и Эмиля друзьями как будто разливается свет. Парни начинают забываться, пялятся на редких девиц. Колетт напилась, расстегнула шелковый жилет Пьера Жиля и рассказывает Полю Киралю, что все женщины любят мужчин в форме. И даже восхищается моей прической — я сделала пышный пучок с черной ленточкой и шелковыми цветами Мари.
Эмиль смеется, касается моей руки, чокается с друзьями. Мы отлично проводим время. Но потом Эмиль заказывает еще двенадцать стаканов. Вдвоем мы никогда не пьем больше семи.
— Эмиль, — тихо говорю я. — Сейчас не твой круг.
Вечно он тратит, вместо того чтобы копить.
— Не твое дело, — он вытаскивает из кармана еще одну пятифранковую бумажку.
Служанка приносит пиво. Пиво выпито, и тогда Эмиль снова подзывает ее и заказывает всем кассис. Я глотаю кассис и отворачиваюсь от Эмиля, который колотит кулаком по столу, будучи в полном восторге от каждого слова Пьера Жиля, и снова зовет служанку.
Колетт выбирается из-за стола и бредет через зал к компании, явно состоящей из господ, гуляющих по трущобам. По крайней мере, ботинки у них сияют. Рю Мартир — одно из тех мест, где часто встречаются люди, называющие Париж городом любви, и женщины, составляющие им компанию: низкое декольте, кружевное белье выставлено на обозрение. Я раскрываю рот, когда Колетт, очень бойко себя ведущая с этими гуляками, не возражает, когда господин старше ее раза в два кладет руку на ногу в чулке, которую она выставила из-под юбки. Конечно, они уйдут вместе раньше, чем я свыкнусь с мыслью, что она шлюха.