Жестокость

Я чуть было не подпрыгнул на месте и невольно порадовался тому, что лейтенант уже успел достаточно отойти от меня, чтобы не заметить моей странной реакции. Дело в том, что в тот самый день, но еще до их прихода, я умышленно закупорил проходившие в подвале канализационные трубы, намереваясь инсценировать засорение оттока воды из сточного колодца-таким образом я хотел заставить старину Краевского вскопать землю на передней лужайке, чтобы иметь возможность добраться до сточного колодца. По прошлому опыту мне было известно, что Краевский прибудет с таким расчетом, чтобы успеть до наступления темноты вскрыть колодец, после чего я намеревался ночью перенести туда тело Дороти, закрыть крышку и самостоятельно забросать яму землей. На следующий день я принародно завершил бы эту работу, и, если бы кто-то спросил меня, чем я занимаюсь, спокойно ответил бы, что надоела мне уже эта канитель с засорением канализации — вот, решил наконец как следует прочистить ее.
Теперь же, когда стало ясно, что Усач явно примеривается к этому самому колодцу, мне предстояло снова раскупорить трубы и подумать о новом убежище для тела, которое никак не могло обрести желанного покоя. Вплоть до четверга так никто и не пришел перекапывать заднюю лужайку, равно как и полиция не проявляла ни малейшего интереса к сточному колодцу. К этому времени находившаяся в земляничной бочке Дороти, что называется, дошла до кондиции, так что уже не помогали даже те ароматизирующие соли и аэрозоли, которыми я ее обильно сдабривал.
Наконец днем в четверг пришли трое мужчин, решивших-таки заняться компостной кучей, но при этом они зачем-то выкопали на том самом месте, где она раньше находилась, яму трехметровой глубины. По их словам, так им приказал лейтенант. Они уже собирались было начать загружать в нее компост, когда мне в голову пришла мысль использовать их мускульную силу. К этому моменту подошел и Херб — просто чтобы поглазеть. Пока мы с ним потягивали принесенное мною пивко, я попросил рабочих оставить яму такой, как есть.
— Знаете, парни, — обратился я к ним, — моя жена всегда хотела посадить в саду плакучую иву, и поскольку яма, в сущности, готова, я хотел бы посадить дерево именно сюда. Пусть это будет, — я чуть было не сказал «памятью», — сюрпризом, когда она наконец вернется.
Я знал, что за ночь успею перенести туда тело и как следует закопать его, после чего уже днем спокойно уложу сверху компостную кучу. Если полицейские «копатели» доложат Делани о том, что оставили яму открытой якобы для того, чтобы я посадил в нее иву, но после этого передумал, что, в свою очередь, вызовет у него какие-то подозрения, я бы всегда смог объяснить ему, что идея в отношении посадки дерева оказалась спонтанным импульсом и что после некоторого раздумья я все же решил отказаться от ее осуществления.
Когда на следующий день Херб, вооружившись лопатой, стал помогать мне сооружать компостную кучу, я также сказал ему, что передумал сажать дерево, так как было бы неэтично заниматься этим вблизи от соседнего — Херба же — участка, поскольку крона высокого дерева неизбежно станет отбрасывать на него не всегда желанную тень.
На следующий день наконец заявился Усач — на сей раз в одиночку. К его приходу мы уже успели как следует оформить компостную кучу, которую я к тому же сдобрил навозом и обильно полил водой, так что курившиеся над ней ароматы с лихвой перешибали все те, которые исходили от тела Дороти, пока я перетаскивал его из земляничной бочки. Усач поначалу хранил молчание и лишь ходил по заднему двору, изредка приседая, чтобы оглядеть лужайку или располагавшиеся там цветочные клумбы. Затем на свет была извлечена та самая вездесущая записная книжка, тут же поднесенная им к самому носу.
— Полиция до сих пор не перекопала ваш погреб, не так ли? — спросил он.
Услышав звук щелкнувших челюстей, я понял, что за секунду до этого мой рот успел раскрыться нараспашку. Я устремил на него долгий взгляд, потом сглотнул обильную порцию слюны и прокричал, да-да, именно прокричал:
 
— Кто чего не перекопал?!
Он моргнул, снова поднял свою книжицу и с несколько обиженным видом, запинаясь, повторил:
— Полиция до сих пор не перекопала ваш погреб, не так ли?
— Полиция! — проревел я. — Вы говорите о них так, словно сами не имеете к ним никакого отношения!
Его ответом послужило короткое «О!», после чего, пока я стоял с выпученными глазами, он забрался в свой неприметный «форд» пятьдесят первого года выпуска и укатил.
Лейтенант от души хохотал. Мне тоже было весело. Направляясь в полицейский участок, я весь кипел от переполнявшего меня негодования, однако по мере приближения к упомянутому зданию успел заметно остыть.
— Усач и в самом деле никогда не имел никакого отношения к полиции, — объяснил Делани. — Может быть, когда-то занимался чем-то схожим, не знаю. Вы, наверное, слышали о пожарных-любителях, ну так вот в данном случае мы имеем дело с таким же энтузиастом, но уже расследующим убийства. Когда он впервые подключился к этому делу, мы его вообще не замечали — до тех самых пор, пока один из наших парней не обратил внимание на то, что он начертил прямо-таки топографическую схему заднего двора вашего дома. Мы его тогда послали куда подальше, но в ту же ночь нам кто-то позвонил и сообщил, что наш подозреваемый, то бишь вы, один и в полной темноте что-то копает у себя во дворе. И еще порекомендовал нам потихоньку прокрасться к вам и подождать, пока вы не закончите свое занятие, чтобы можно было прихватить вас вместе с трупом. Разумеется, с тех пор мы уже иначе стали относиться к попыткам этого самого Усача повсюду совать свой нос. А что, и правда, хорошее прозвище вы ему придумали — Усач.
— Кстати, мистер Дэвис, — продолжал Делани, — мы ведь тогда и в самом деле чуть было не перекопали вашу лужайку. Но когда выяснилось, что сумма, на которую была застрахована ваша жена, оказалась, в сущности, незначительной, а помимо этого у вас не было серьезных мотивов убивать ее, мы решили, что пока не настало время для столь демонстративных действий. Когда же соседи чуть ли не в один голос стали нам рассказывать, как вы, словно раб на плантации, ежегодно корячитесь над этими своими лужайками, и при этом отметили, что в этом году у вас получился особо красивый газон, мы вообще отказались от ранее задуманного мероприятия. Так что мы до сих пор понятия не имеем, что случилось с миссис Дэвис, кроме того лишь, что она бесследно исчезла.
Выйдя из полицейского участка, я испытал такое большое облегчение, что даже вынужден был остановить машину за несколько кварталов от своего дома, чтобы сосредоточиться и постараться изобразить на лице выражение жестокого страдания. Едва оказавшись у дверей собственного дома, я увидел стоящий напротив калитки Херба Гортона грузовик с эмблемой одного из магазинов, занимающихся продажей растений — с заднего борта его кузова свисала крона крупного дерева, простиравшаяся к самому двору моего дома, где лежала та самая компостная куча — точнее, к тому месту, где она находилась ранее.
Навстречу вышел Херб Гортон. По-отцовски положив мне на плечи руки, он прерывающимся от волнения голосом проговорил:
— Миллер, старина, после того как ты упомянул тогда, что Дороти всегда хотелось иметь у себя в саду плакучую иву, мы с соседями решили скинуться и купить одно деревце. Пусть это будет своего рода выражением наших чувств, которые мы всегда питали к тебе и Дороти, где бы она ни находилась, тем более сейчас, когда ты переживаешь столь тяжкие времена. И не волнуйся насчет того, что ее крона будет немного зависать над нашим участком — ничего страшного в этом нет. А знаешь что, давай пойдем туда сейчас и понаблюдаем за тем, как ребята будут выкапывать для нее яму. Как ты на это посмотришь? Ребята они спорые, так что особо долго нам ждать не придется…
  
ДОНАЛЬД Э. УЭСТЛЕЙК
 
Анатомия анатомии
 
Дело было в четверг, где-то около четырех часов дня, когда миссис Эйлин Келли увидела промелькнувшую в мусоропроводе своего дома человеческую руку. Как она объяснила потом полицейскому детективу, прибывшему по ее истеричному вызову, чтобы на месте выяснить детали случившегося: «Я открыла дверцу люка, чтобы сбросить пакет с мусором, то-олько просунула его в отверстие, и вдруг — шлеп! — прямо на него сверху сваливается рука».