Мат

— Драматичнее… — повторил вслед за ним Майкл, выжидающе глядя на Кевина.
Кевин, в свою очередь, наградил недовольным взглядом Алекса.
— Алекс преувеличивает. Я просто говорил о фактах. О фактах, которые сами по себе ничего не значат. И ничего, кроме того, что только что рассказал Алекс, там не было.
— Не было, — подтвердил Алекс. — Но впечатление было другое. И я хотел бы, чтобы все подобные разговоры происходили при всех. Или не происходили вообще.
— Кевин, а откуда ты знаешь, что Майкл провел там именно десять минут? — подозрительно спросила Джоан.
Последовал очередной вздох. На лице Кевина было ясно написано: ну и влип же я!
— Окно выходит на веранду. Я там сидел, когда Майкл зашел. Воздухом дышал, понимаешь? Хороший воздух здесь. А когда вернулся, Майкл как раз оттуда и выходил.
— Когда ты воздухом надышался, — сказал Брендон.
— Да, — с видимым раздражением ответил Кевин, — именно. Когда надышался. Ты на что намекаешь?
— Ни на что, — пожал плечами Брендон. — Просто факты, которые сами по себе ничего не значат.
— Ладно, хватит, — подвел итоги Алекс. — Зря я это затеял.
— Зря, — согласился Майкл.
Алекс в упор посмотрел на него. Казалось, он хочет что-то сказать, но в этот момент раздался голос Росса:
— Майк, а если не секрет, что ты печатал?
Майкл отозвался не сразу.
— Я обязан отвечать? — спросил он наконец.
— Конечно нет, — улыбнулся Росс. — Но мы же тут все свои.
— Тогда я, пожалуй, не буду.
Росс перестал улыбаться.
— Разве что… — Майкл обвел глазами сидящих, — большинству хотелось бы услышать мой ответ.
— Меня это не интересует, — быстро сообщил Кевин. Крис покосился на него.
— Как хочешь, Майк.
— Какая нам разница, что ты там делал? — сказал Брендон. — Что это еще за разговоры такие?
— Рад слышать, — Майкл, храня на лице выражение покерного игрока, взглянул на Алекса. — Тогда, видимо, это тема себя исчерпала.
Алекс молча кивнул.
— Кстати, Росс, — сказал Майкл, — любопытно, что тебя заинтересовало, что я там печатал.
— А что еще могло меня интересовать? — сухо отозвался Росс.
— Например, был ли я там вообще.
Вытянутое лицо Кевина, казалось, вытянулось еще больше.
— Майкл, ты о чем говоришь?
— О том же, о чем и ты, — позволил себе улыбку Майкл, — о фактах.
Он встал.
— Я там был и печатал карту. Кто-то хочет еще что-нибудь из бара? Нет?
Он коротко глянул вправо и пошел к барной стойке. Алан, которого происходящее смогло немного отвлечь от мыслей о Джоан, посмотрел направо вслед за ним. Там, через стол от них, сидел Эд и что-то быстро записывал в свой серый блокнот.
Интересные были сегодня речи. Разные и одинаковые одновременно. Видно, что собрались профессионалы. Настолько разные — и настолько схожие. И все до одного — дети своей эпохи. Продукты своего общества. Общества, в котором каждый лидер всеми силами стремится понравиться. Очаровать. Обольстить. Они так старались, что порой напоминали политических кандидатов в сезон выборов.
Раньше все было не так. Прошли времена, когда человек, стоящий во главе был проповедником Идеи. Будь то идея королевской власти или мирового господства. В те времена сегодняшние речи были бы смешны и нелепы. Кто захотел бы пойти за человеком, который суетится, словно лакей? Человек, идущий впереди, должен звать за собой, даже не за собой — за Идеей. А не подлизываться к толпе, взывая к чувству личной выгоды. Общество без Идеи — это стая обезьян. Бандерлогов. Каждый из которых мечтает лишь о том, как бы набить себе брюхо, почесаться, совокупиться и показать окружающим, что он в чем-то лучше их. И такое общество рождает соответствующих лидеров.
Это же насмешка над историей — лидеры, которые хотят денег, а не власти. И самое, самое главное — это противоестественно. Даже бандерлогам нужен вожак.
Об этом шла речь еще на том памятном уроке истории много-много лет назад. Этот добродушный толстяк учитель долго, хотя и вполне занимательно, втолковывал нам, что такого понятия, как общечеловеческие ценности, не существует. Что многообразие человеческих культур показывает всю нелепость попыток найти хоть одну-единственную подобную ценность. Что кажущееся очевидным нам далеко не обязательно кажется очевидным другим. И он приводил примеры. Родительская любовь? Ха! Вспомните Спарту, где болезненных младенцев бросали с обрывов. Вспомните Китай, где родители с надеждой отдавали мальчиков на операцию, чтобы из них сделали императорских евнухов. И это при том, лишь один из восьми выживал. (Сейчас он, конечно, еще припомнил бы страны, где родители фотографируют трехлетних детей, опоясанных поясами шахидов.) Отношения полов? Ха-ха! Моногамия, полигамия, матриархат, патриархат, свободный брак, в одной стране — невозможность развестись, в другой — невозможность жениться. Инстинкт самосохранения? Ха-ха-ха! Надеюсь, вам достаточно камикадзе? Религия? После возникновения государств, где единственной реально исповедуемой религией был атеизм, а уцелевшие церкви превратились в запущенные музеи, это слово вообще невозможно серьезно рассматривать в подобном контексте. Запомните, мои дорогие, этика, мораль, понятия добра и зла — все это меняется от культуры к культуре, от народа к народу, от эпохи к эпохе. Незыблема только физиология.
 
Он получал несомненное удовольствие от своего рассказа и в целом был прав. Почти прав. Но из-за этого «почти» его пришлось перебить. И для него явились полнейшим откровением мои слова о том, что подобная общечеловеческая ценность существует. Правда, всего одна, но от этого она не делается менее ценной.
Стремление к власти. Оно универсально. Оно — везде и всегда. От первобытного племени людоедов до огромного современного демократического государства. Формы разные, но суть одна. И эта суть не меняется ни со временем, ни с географией. Власть — это тот общий знаменатель, на котором покоится любое общество. Он пытался возражать, но было видно, что сам он не верит в свои слова. Любопытно, что он был единственным человеком в классе, кто это понял. Все-таки он был учителем истории. Ученики за партами были уже слишком взрослыми — с промытыми мозгами, уже на полпути к созревшим бандерлогам. Они слушали наш разговор и глубокомысленно соглашались с ним, с его словами о необратимости демократии. А он, произнося эту ложь, соглашался со мной.
Глава пятая
— Ты разве куришь? — спросила Стелла, протягивая руки к огню.
Роберт качнул головой.
— Нет.
— Тогда почему у тебя оказалась с собой зажигалка?
— Потому что в лес я без нее не хожу.
— Ты же не знал, что попадешь в лес.
— Не знал, — согласился Роберт.
Стелла с раздражением посмотрела на него. Ее короткие темные волосы уже почти высохли и смешно топорщились. Как ни старалась она пригладить их руками, без расчески они упрямо не желали лежать, как полагается. А этот Роберт смотрел на ее усилия без малейшего сочувствия и, более того, даже без тени улыбки.
— Это, наверное, очень сложно, — сказала она наконец.
— Что именно?
— Все время быть суперменом. Каждый день, каждый час.
Теперь он должен был запротестовать. Сказать, что он — никакой не супермен. А то и смутиться. Но вместо этого он ответил:
— Нет. Сложно было только вначале.
— Привык? — Стелла даже не пыталась скрыть сарказм.
— Привык, — опять согласился Роберт.
Стелла недовольно замолчала, глядя в огонь. Ей вдруг захотелось, как в детстве, фыркнуть, крикнуть: «У-у… Воображала!» — и высунуть язык. А потом хорошо было бы встать и уйти в лес. Чтобы он потопал за ней. Впрочем, этот тип не потопает. Она уже почти стала тонуть, когда он прыгнул в воду. Если бы он подплыл на две секунды позже, сидеть бы ему здесь одному. А ей лежать — там.
Надо было, конечно, не строить из себя героическую женщину, а надеть жилет, как он сказал. Но так хотелось показать ему, что он не один тут такой. Вот и показала… Какой прок от умения плавать пятью стилями, если правая нога тебя абсолютно не слушается? И берег вроде недалеко, и вода уже не такая ледяная, как в первое мгновение… А все равно какое-то холодное чудище тянет тебя к себе на дно, и ничего уже нельзя поделать. Только барахтаться всеми стилями сразу и удивляться беспросветной тупости этой последней мысли: «Лишь бы не закричать… Лишь бы не закричать…»