Клеймо сводного брата (СИ)

Но Герман, кажется, имел на это несколько иное мнение. Он держал в руке далеко немаленький член и самым его кончиком поглаживал мои губы. Как только я хочу оттолкнуть его руками, Герман предупреждает.
— Попробуй только, и я свяжу их бинтом.
Вот член скользнул куда-то в сторону, и я ощутила прикосновение бархатной, неимоверно горячей головки к своей щеке.
Герман лёгкими касаниями ласкал мое лицо, похоже, искренне наслаждаясь и видом покорной, коленопреклонённой сестренки.
И ощущениями, заставляющими его едва слышно постанывать.
Я же прикрыла глаза, чтобы не видеть перед собой этот чужеродный… но чем-то манящий меня орган с розовой головкой и тонкими нитями вен, пронизывающих его по всей длине.
Внезапно член его вернулся к губам и требовательно толкнулся.
Засада.
А между ног-то почему опять так мокро?
Я попробовала было отпрянуть, но Герман вцепился в волосы и запрокинул мою голову назад, вырывая вскрик из горла.
Он словно этого и ждал, потому что в следующий миг в рот занырнула крупная головка члена и начала протискиваться дальше.
Я замычала и замотала головой, гневно вглядываясь в казавшиеся белыми в свете неяркой лампы глаза.
Когда член толкнулся чуть глубже, я закашлялась от обилия собственной слюны и всё-таки смогла избавиться от него.
— Сволочь, перестань! Это унизительно! Я не буду! — закричала я громким шепотом, пытаясь вырваться из его захвата.
Я раз за разом пыталась встать с колен, но Герман каждый раз пресекал эти попытки.
В конце концов, он одной рукой надавил мне на плечо, а другой дёрнул за волосы, да так, что показалось, будто искры сыплются из глаз.
— Будешь, — властно сказал он.
— Я не хочу! — уже не пытаясь вырваться, заныла я
— Открой рот по-хорошему, не делай себе больнее.
Я с горькой насмешкой вскинула брови — боль от его поступка полугодовой давности буквально разрывала сердце надвое, так что я сильно сомневалась в его словах.
Сделать мне больнее попросту невозможно.
Но я простила его. А теперь он снова возвращается к скотскому поведению.
Видимо, Герман как-то догадался о моих мыслях. В его глазах что-то блеснуло, и он рукой коснулся моей щеки.
Погладил, а потом провел большим пальцем по нежным губам.
— Открой рот, Соня, — повторил он своё требование, но уже гораздо мягче.
Но я только лишь помотала головой, не меняя насмешливого выражения своего лица, пусть и почувствовала приятное тепло от таких лёгких и нежных прикосновений.
Я расслабилась. Но зря. Мне вряд ли кто-то когда-то говорил, что надо во всём слушаться насильника, особенно, если он сам предупреждает о возможной боли.
Тяжело вздохнув и покачав головой, Герман вдруг резко надавил на щёки, выбивая слёзы из глаз и вынуждая рот раскрыться, чтобы в следующий момент вогнать в него твёрдый, как камень, член.
Он крепко держал меня за волосы, создавая дико болезненный дискомфорт, и просто трахал, загоняя немаленький орган всё глубже и глубже.
Его трясло. В какой-то момент этого насилия он глухо застонал, не обращая никакого внимания на мои безмолвные мольбы и слезы, и запрокинул голову назад.
— О, да! Как приятно наконец брать тебя так, как я мечтал. И знать, что тебе это нравится.
Я билась в агонии мощных рвотных позывов, а по щекам беспрестанным потоком текли слёзы. Чувства унижения и собственного бессилия тисками сжимали внутренности, но самым страшным было не это.
Самым страшным оказалось удовольствие от осознания, насколько, наверное, хорошо сейчас Герману. Ведь именно к этому я и стремилась с самой первой встречи.
Быть к нему поближе. Угождать и радовать…
Стоп, что?!
Ну, нет! Я не стану мазохисткой!
Это неправильно!
Челюсти пришли в движение, и зубы сильно сжали его член.
Герман взвыл, словно попавший в капкан зверь, и мощным движением оттолкнул меня от себя.
— С ума сошла?! — завопил он, лихорадочно осматривая пострадавший орган на предмет повреждений.
Я хотела бы многое рассказать ему о безумии, но лишь тяжело дышала и откашливалась, сплёвывая на пол тягучую слюну.
 
Между делом я посмотрела на Германа, отмечая, что не могу оторвать взгляд от его фигуры. Что мое сопротивление лишь игра. Просто страшно, что он к ней привыкнет. А я не смогу играть ни во что другое.
Герман вдруг поймал мой взгляд, и моя мстительно-игривая улыбочка явно вывела его из себя.
Я поняла, что надо бежать. Я разбудила зверя. Мне стоило рвануть к двери, но она оказалась закрыта. А сзади был он.
Глава 21.
А сзади был он. Толкнул меня на кушетку, поставил раком и пинком мягкого мокасина раздвинул ноги максимально широко.
Тут же навалился сверху, еще шире раздвигая ноги и пристраиваясь к моим еще пульсирующим, многострадальным нижним губкам.
Он стал осыпать спину поцелуями, одной рукой упираясь в стену, а другой — направляя свой член во влажное нутро. Я больше не старалась оттолкнуть его. Глупо думать, что он не завершит начатое. Глупо думать, что я сама не хочу ему покориться.
Вторжение в тело было неожиданным настолько, что я выгнулась дугой и протяжно застонала.
Все ощущения и эмоции, охватившие меня до этого: боль, отголоски наслаждения, злость, гнев — всё это сейчас казалось лёгким дуновением ветерка, случайно забравшегося в душное помещение.
Сейчас же меня накрыл мощный, бескомпромиссный, ни с чем не сравнимый ураган чувственных эмоций.
— О, да! — застонал Герман, и я самозабвенно вторила ему в унисон, утыкаясь носом в кожзаменитель кушетки, оттопырив задницу максимально сильно.
Мне хотелось кричать от обиды, но получалось только рычать от наслаждения. Сколько бы я ни сдерживала постыдное возбуждение, собственное тело предало меня.
Я уже ощущала прилив мощного удовольствия, толкаясь навстречу и восторженно чувствуя невероятную глубину проникновения.
— Да, Соня, давай! — хрипел Герман. — Сожми его ещё раз!
Я раз за разом прогибалась кошкой, пока член продолжал медленное движение внутри моего истерзанного естества. Моя грудь была в его руках. Они творили чудеса, поглаживая, пощипывая, то и дело покручивая твёрдые горошинки. Всё это было настолько отвратительным, насколько и приятным.
Герман был везде.
Был внутри меня и снаружи. Его член ритмично жалил мое лоно, его язык вылизывал шею, его пальцы ласкали грудь. Его запах просто обволакивал, создавая в голове настоящий ураган из противоречивых мыслей и эмоций.
Всё тело напряглось, словно натянутая умелым настройщиком струна, только и ждущая, когда на ней сыграют финальный аккорд этого извращённого безумия.
Герман ускорился, а перед глазами всё поплыло. Скольжение члена внутри тела стало до отвращения идеальным.
Стало похожим на пляску языков пламени — огонь в чистом, первозданном виде, но такое прекрасное, что захватывает дух.
Захватывало дух и у меня, особенно, когда Герман резко разверну меня, закинул ноги себе на плечи и вернулся на свое законное место.
Я сжимала зубы, прикусывала до крови губы, лишь бы не стонать, не вскрикивать, приветствуя каждый его мощный толчок.
Внутрь. Глубоко и резко. И так протяжно назад.
И снова. И снова, снова, снова.
Герман совершал безумный языческий обряд, танцуя вокруг костра, на котором я сгорала за свои прегрешения. Ибо ничем другим нельзя было объяснить восторг, с головой накрывший, когда он раз за разом таранил меня своим членом.
Ведь Герман насиловал меня. Снова.
Жёстко, некрасиво, мерзко, но я стонала, и сама подавалась ему навстречу, ногтями царапая его плечи и дергая ногами.
Тело больше не желало сопротивляться, и я сдалась на милость его удовольствия. Его и собственного.
Оргазм — сокрушительный, всеобъемлющий, великолепный — снёс все мысли о прошлом и будущем.
В душе не осталось ни следа обиды, а сердце перестало болеть и разрываться на части.
Меня словно ребенка подбрасывали вверх, снова и снова заставляя испытывать неописуемый, сладостный восторг.