Борьба за Рейн

Гул двигателей мотоциклов вдалеке подгоняет меня, когда я просматриваю названия, напечатанные непонятным латинским языком на одинаковых белых пузырьках, стоящих рядами.
Чтоб их черти драли!
Я не могу прочесть ни одну. Никто никогда не водил меня к врачу, когда я был ребенком. Мне знакомы только те препараты, которые имеют ценность на улицах, и, конечно, их уже давно нет.
Рейн знала бы, что искать.
Рейн.
Я расстегиваю внешнюю сумочку-карман на ее рюкзаке и читаю этикетку на таблетках, которые она стащила из дома Картера для меня: «Кефлекс (цефалексин) в капсулах, 250 мг».
Целу́ю этикетку и бросаю почти пустую бутылочку обратно в рюкзак. Рев двигателей становится громче, когда я просматриваю полки в поисках чего-либо, начинающегося на букву «К».
Забудь о лекарствах! Беги, придурок!
«Эпинефрин»… «Флуразепам»... Давай! Сейчас же!
«Глюкофаж»… «Гидралазин»…
Что ты делаешь? Как ты думаешь, этот мальчишка Квинт был бы сейчас здесь и искал бы для тебя лекарства? Беги, мать твою!
«Кеппра» – нет. Дерьмо. Слишком... «Кефлекс»!
В тот момент, когда мои пальцы касаются бутылочки с антибиотиками на пятьсот миллиграммов, хруст битого стекла под каблуками пригвождает меня к месту.
Я слышу ругань, как раз перед тем, как звук чего-то разбитого эхом отражается от высокого потолка.
– Они забрали все чертовы сигареты! – произносит чей-то низкий голос.
Я присаживаюсь на корточки между двумя аптечными полками, когда вторая пара ног с хрустом входит в магазин.
– Вот блин, – говорит более молодой голос так тихо, что я едва слышу его. – Они забрали все шоколадные батончики «Мистер Гудбар».
– К черту батончики! – орет старший мудила, и слышится звук падающих на пол пустых коробок. – Если ты не найдешь мне сигарету, чашку кофе и что-нибудь от этой чертовой мигрени в ближайшие пять минут, я надеру тебе задницу, малец.
– Я…
– Четыре минуты!
– Ладно, хорошо.
Я расстегиваю молнию рюкзака медленно, сантиметр за сантиметром, и, как можно тише засовываю туда пузырек с «Кефлексом».
– Я проверю, нет ли кофейника в комнате отдыха, – недовольно бормочет старший урод. – Если кто-нибудь попытается войти в эту дверь… пристрели их.
Дерьмо.
Я оглядываюсь вокруг, отчаянно пытаясь найти лучшее место, чтобы спрятаться. Полки с лекарствами расположены перпендикулярно аптечному прилавку, так что, даже сидя на корточках, я буду заметен. Единственное безопасное место было бы под прилавком, но со всем дерьмом в этом рюкзаке я никак не смог бы добраться туда без шума.
Поэтому, я делаю единственное, что могу – обхватываю обеими руками гладкую деревянную рукоятку Магнума 44-го калибра, принадлежавшего отцу Рейн, и молча молюсь своему новому другу, Богу.
– Эй, Вайп, я нашел коробку Вирджинии Слимс! (Virginia Slims)
– Я не курю вагинальную слизь (Vagina Slimes)! – голос мудака звучит намного громче, чем раньше.
Ближе.
Каждый мускул в моем теле напрягается, как и палец на спусковом крючке, когда старая мразь появляется в поле зрения. Его редеющие седые волосы собраны сзади в низкий хвост. На огрубевшей, загорелой коже заметны следы от оспин. Его пивной живот выступает перед ним на целый фут. На черной байкерской куртке заметны, нанесенные краской из баллончика, неоново-оранжевые полоски, похожие на кости скелета.
Он останавливается прямо перед прилавком, и мой палец сжимает спусковой крючок. Но он меня не видит. Вместо этого урод поворачивается спиной и достает бутылку «Экседрина» с полки напротив кассы.
– Может, пока я здесь, стоит прихватить немного Вагисила для твоей киски? – он закашливается от смеха и прислоняет кулак ко рту, пока я смотрю на ствол своего пистолета, целясь прямо в его лысину.
Мое сердце колотится так сильно, что я чувствую, как пульсирует и набухает каждая вена, как кровь нагнетается в мышцы. Мне знакомо это чувство. Именно так я чувствовал себя каждую ночь, лежа в незнакомой постели, сжимая в руках какое-нибудь оружие, которое я прятал под подушкой, и ожидая, что какой-нибудь другой лысеющий кусок дерьма c пивным животом придет ко мне.
 
Этот пузатый бони открывает крышку бутылочки «Экседрина» и бросает несколько таблеток в рот, прежде чем повернуть голову куда-то вне моего поля зрения.
– Что ты делаешь, пацан?
– Я просто хочу взять лекарства от аллергии. Эта пыльца убивает меня.
– Пыльца убивает тебя?
Старый хрен качает головой, и я знаю, что будет дальше еще до того, как это происходит. Он обзовет пацана маленькой сучкой и швырнет в него бутылочку «Экседрина».
Ублюдок поворачивает голову в сторону, поэтому я целюсь ему в висок.
– Пыльца убивает тебя? – он повышает голос, делает замах и пускает в полет обезболивающие.
Я слышу, как они отскакивают от чего-то, перед тем как с грохотом упасть на пол.
– Как, черт возьми, вместо сына у меня оказалась киска? Я должен был положить подушку тебе на лицо в тот день, когда твоя мать высрала тебя!
Мои пальцы сжимают пистолет. Я бы хотел попасть в шею этому ублюдку.
– Извините, сэр, – бормочет мальчишка.
– Убирайся нахуй с глаз моих! – кричит придурок, махнув рукой в сторону аптеки.
Дерьмо.
Между дверью аптеки и мной примерно три прохода с лекарствами, но стеллажи открытого типа, поэтому я могу видеть всё. Дверная ручка медленно поворачивается вниз. Дверь со скрипом распахивается. Вижу рваные джинсы и оранжево-черный худи, с изображенным на нем скелетом; взлохмаченные волосы – ребенку не может быть больше четырнадцати.
Он весь сгорбился, будто хочет стать меньше и сжиматься до тех пор, пока не исчезнет, и мальчик слишком занят рассматриванием пола, чтобы заметить мужчину, прячущегося на виду, в десяти футах (3м.) от него.
Что-то на полке перед ним привлекает его внимание, и он наклоняется ниже, чтобы взять маленькую фиолетовую коробочку.
«Зиртек». Спасибо, черт возьми.
Возьми это и уходи. Возьми это... и…
Глаза парня внезапно поднимаются, как будто я произнес это вслух, и останавливаются прямо на мне.
Ну, один из них.
Другой – распух, закрылся и почернел.
Его здоровый глаз увеличивается, когда он замечает мой пистолет, поэтому я быстро опускаю ствол и подношу палец к губам.
Пожалуйста, не заставляй меня стрелять в тебя, малыш. Ради всего святого…
Мальчик напрягается, но не из-за меня. Из-за звука шагов в проходе позади него.
– Эй, ты, маленький членосос... – В проходе появляется Дражайший Папочка, и я даже отсюда ощущаю запах перегара. – Найдешь кофейник на…
Его налитые кровью глаза-бусинки перемещаются по направлению взгляда сына и в ту секунду, когда они останавливаются на мне, я поднимаюсь.
С рюкзаком в одной руке и пистолетом – в другой, я бегу к прилавку, надеясь перелететь через него до того, как ублюдок успеет прицелиться, но звук удара по человеческому телу останавливает меня.
Мужчина выкрикивает несколько отборных ругательств в адрес ребенка, но я не слушаю. Всё, что слышу – удар. Я и на своей челюсти ощущаю его, точно так же, как в первый раз, когда меня ударили по рту. Резкая боль, а за ней чувство унижения.
Фразы подобные «Пристрели его, тупица» и «Дай мне этот гребаный пистолет. Я сделаю это сам» – скатываются с моей спины и опускаются на пол бессмысленной грудой слогов, когда я поворачиваюсь и смотрю в лицо каждому ублюдку, который когда-либо поднимал на меня руку.
Ярость, которая копилась во мне весь день, теперь похожа на крошечную спичку… которую только что бросили в канистру с бензином.
Я перестаю контролировать свое тело – делаю это добровольно – и наблюдаю, подобно зрителю, как сам бросаюсь прямо на этот кусок дерьма.
Крысиные глазки расширяются от шока как раз перед тем, как мое плечо врезается в его раздутый живот, заставляя эту мразь отшатнуться назад и упереться в стену.