Жил-был мальчик (СИ)

Я готов оплатить Жнецовым дезинсекцию и, конкретно Владу, моральный ущерб.
Слышу шаги на лестнице и, вместо того чтобы сделать вид, что все лучше не бывает, так и остаюсь в своей позе неправильного, скрюченного эмбриона.
Слышу шаги, которые замирают где-то в коридоре. Наверняка столкнулся с кем-то и треплется. Только что-то слишком долго треплется. Спина затекает, а мои надуманные страдашки заканчиваются. Хмурюсь и уже собираюсь отправиться на поиски своей пиздливой собственности, как сталкиваемся в дверях.
И Жнецов с широкой улыбкой и висящем на плече полотенцем заталкивает меня назад, щелкая дверной ручкой.
Его волосы беспорядочно торчат, а футболка, кое-где мокрая, пристает к телу. Белая, без всяких рисунков, обтягивающая и задирающаяся вверх из-за широкой резинки на его спортивных штанах. Отрыл где-то тапочки, и, кажется, шампунь у него везде один и тот же. И он выглядит просто до безобразия счастливым. Глаза горят, а улыбка такая, что скулы вот-вот треснут. Ни следа от того Жнецова, что хрипловатым низким голосом с ужимкой садиста рассказывал сказочки.
– Куда собрался?
Хватает меня за низ футболки и тащит ближе. Сопротивляться не хочется от слова «совсем», и поэтому спустя секунду я уже держусь за его плечи и носом касаюсь подбородка.
– Тебя искать.
– И как? Нашел?
– Вроде да.
– Так вроде или нашел?
Тянусь выше, привставая на носки и не торопясь касаюсь своими губами его. Раз – и назад, как и не было. Ощущение прикосновения только остается и мятный привкус зубной пасты.
– Еще не разобрался.
Тогда он обхватывает меня поперек торса, сжимает и протаскивает по своему телу. И ладони, до этого совершено невинно лежащие на его плечах, перетекают выше, зарываются в мокрые волосы и, поглаживая, опускаются на его шею.
– А теперь?
– Все еще не…
– Не? А если…
Если что? Если ты поцелуешь меня?
Не дожидаюсь, пока это сделает он, и, закрыв глаза, тянусь сам. Куда с большим энтузиазмом, чем в прошлый раз. Словно мы целую вечность не целовались. Ладно, минимум – две вечности.
Напирает, оттесняя от двери. Напирает, удерживая рядом, и кажется, что сейчас съест меня.
Начинает с нижней губы, а после явно собирается откусить мой язык.
Пусть, я не очень против.
Целует нагло, голодно и ладонью поймав мой затылок. Не позволяет ни отвернуться, ни даже отстраниться для того, чтобы подышать.
И маленькие яркие звездочки в темноте под веками вспыхивают подозрительно быстро.
– Ты дверь закрыл? – поддавшись черт знает откуда выглянувшей паранойе, шепчу прямо в его рот, пытаясь совместить это с короткими частыми поцелуями.
Уголок рта, верхние зубы, даже подбородок…
– Закрыл.
– И проверил?
Еще немного – и я попросту потеряю равновесие, натолкнувшись на кровать.
– Проверил…
Один шаг.
– А если кто-то… – упорно не желаю сдаваться, даже когда склоняется ниже, чтобы прикусить мой подбородок и проложить влажную дорожку вниз по шее.
– Нет.
– А если все-таки…
– Тоже нет.
Перехватывает меня за предплечье, тащит за собой и усаживает на матрац. После подхватывает под коленями и, легонько толкнув в грудь, укладывает на покрывало. Спешно отползаю назад, пока локти не упираются в подушку.
– И они же все знают…
Жнецов, уже было взявшийся за свою футболку и потянувший ее вверх, останавливается. Смотрит на меня, скептично вскинув бровь, и, вместо того чтобы рухнуть сверху, как собирался, присаживается с краю.
– Да, знают.
– И это как-то стремно, – пытаюсь подытожить, но Влад смотрит так, что, кажется, еще немного – и у меня волосы задымятся от количества излучаемого скепсиса.
– Стремно – это не заниматься сексом. И что за «стремно»? В общаге тебе не стремно, а здесь – стремно?
– Конечно, нет!
– Тогда закрой свой прекрасный ротик и не мешай мне тобой наслаждаться.
Вот. Опять. То самое. Не мешай, Кирилл. Я все сделаю сам. Так, что нам обоим понравится.
Все то дерьмо, что крутилось в моей голове, всплывает на поверхность снова. Да еще и ладно бы оно одно… Про остальных я невольно вспоминаю тоже и, не особо осознавая, что делаю, погруженный в свои мысли, отталкиваю его потянувшиеся к моей коленке пальцы.
 
– Ой. – Гляжу виновато и словно только что проснувшись. Не понимая, как это только что произошло. – Прости. Я задумался.
– И мне заранее страшно спрашивать, о чем. – Забирается с ногами на жалобно скрипнувшую кровать, складывает их по-турецки и сжимает оголившуюся лодыжку правой, пальцами. Выглядит терпеливым настолько, насколько может быть вообще. – Выкладывай, любитель разводить драмы.
– И вовсе я не…
– Кирилл.
– Окей, ладно. Я снова грузанулся. Да.
– Может, уже пора перестать страдать ерундой? Мы же договаривались: если тебе что-то не нравится, ты открываешь рот и говоришь об этом.
– Ну, я его и открыл. Около двери.
Отмахивается и прикусывает губу. Ухмылку-то удалось спрятать, а вот сверкнувшее в глазах веселье – нет. Жнецов, Жнецов.
– Это не в счет. Я соскучился.
– Ну конечно.
– Не съезжай с темы. Что за новое дерьмо поселилось в твоей головенке?
Хорошо. Замечательно. Я смогу.
Давай, Кирилл, покажи, насколько ты взрослый. Выскажись уже и забудь про это. Давай-давай, мешок с костями и тонной сомнений. Он твой парень, он тебя любит, он тебя слышит…
– Тот вопрос. Про то, сколько их у тебя…
Терпеливая улыбка превращается в оскал, а взгляд Влада медленно перемещается на потолок. Секунды проходят всего, а он выглядит уже откровенно злым.
– Я ему башку оторву, – обещает в пустоту, да так, что я только по нескольким слогам улавливаю смысл. Произносит слишком тихо.
– Да ты, вообще-то, уже ответил. И весьма нехило. За что ты с ним так?
Оп, а вот и та самая тема, которую, в свою очередь, он не хочет обсуждать. Бывшие? Да пожалуйста – колупайся, сколько хочешь, но вот это… Это он не желает поднимать вообще. Почему?
– Мы будем обсуждать комплексы твоего ранимого дружка или о нас поговорим?
Вздыхаю и покорно опускаю голову. Тут он прав. На «нас» времени почти нет, а проблемы его взаимоотношений с моими друзьями вполне можно обсудить и в Вотсе. Или по телефону. Или как-нибудь еще. И, кстати, наверное, стоит спросить, почему имени моего дружка он никогда упорно не называет. Словно забывает его и все.
– Так много их было?
– Я же сказал: больше, чем присутствующих здесь. Больше шести, если тебе угодно.
– А я вхожу в эти «больше шести»?
– Нет, не входишь. И если ты сейчас спросишь, в чем ты хуже других, я клянусь: отправлю баиньки, выставив челюсть. А после, страшно виноватый, буду кормить тебя орехами. Грецкими и в скорлупе. Мы поняли друг друга?
Рвущийся из глотки смех удается сдержать, только закусив ворот футболки. Да и то от глуповатого похрюкивания это не спасло. Но Влад так мило злится, что, кажется, еще немножко – и моя надуманная, невесть на кого направленная обидка растает и вытечет через нос. И вот это уже будет пипец как не смешно.
– Можно я все-таки рискну?
– Не можно. Твой странный дружок в одном был прав: я их не помню. Никого из них. А тебя я знаю до последнего шрама и скола на левой нижней семерке. До крайнего идиотского комплекса и привычки вечно что-то выдумывать. Я тебя знаю, потому что люблю, и не могу сравнивать с кем-то. Равно как и думать, что раньше было лучше. Хотя бы в чем-то. Не было – и точка. Вздумаешь сомневаться, я возьму маркер и нарисую ее на твоем лбу, – договаривает и вдруг становится опасно задумчивым. Размышляет о чем-то, приподняв бровь, и перебирается на «мою» часть кровати. Опирается на спинку, свешивается влево, к простому с одним только выдвижным ящиком столу, и едва не валится на меня сверху, пока шарится в нем.
Я, впрочем, впечатленный его речью, не очень-то и против. Скорее, даже наоборот. Обнимаю поперек торса. Пользуясь возможностью, соскальзываю ниже и укладываюсь на подушку дожидаться, пока он закончит.