Саботажник

— Она хорошенькая.
— То же самое Марион сказала о вас.
Лилиан скорчила гримасу.
— «Хорошенькая» — это розовые щеки и бумазейное платье. Меня обычно называют не просто «хорошенькой».
— На самом деле она сказала, что вы неоспоримо прекрасны.
— Поэтому вы нас не познакомили?
— Я предпочел напомнить ей, что она тоже неоспоримо прекрасна.
Светло-голубые глаза Лилиан сверкнули.
— Не любите критиковать.
Белл ответил обезоруживающей улыбкой.
— Никогда не критикую тех, в кого влюблен. Советую вам перенять эту полезную привычку, когда вырастете. А теперь расскажите о неприятностях вашего отца с банкирами.
— У него нет неприятностей с банкирами, — отрезала Лилиан, так быстро и с такой яростью, что Белл понял, о чем говорить дальше.
— По его словам, к зиме будут.
— Только если вы не поймаете Саботажника, — колко сказала она.
— А как же паника в Нью-Йорке? Она началась в прошлом марте. И как будто никуда не девается.
Лилиан ответила с трезвой осмотрительностью:
— Если паника еще продлится, весь железнодорожный бизнес рухнет. Мы быстро расширяемся, но даже отец признает, что так не может продолжаться вечно.
Белл в который раз подумал, что Лилиан Хеннеси не просто избалованная наследница.
— Паника угрожает контролю вашего отца над линиями?
— Нет, — быстро ответила она. И объяснила: — Мой отец рано понял, что лучший способ построить вторую железную дорогу — это хорошо управлять первой, сделать ее окупаемой и достойной вложений, а потом получать под нее кредит. Банкиры пляшут под его дудку. Никто в железнодорожном бизнесе не чувствует себя увереннее. Если другие разорятся, он подберет обломки и выйдет из положения, благоухая точно роза.
Белл поднес свой бокал к ее.
— За розы.
Он улыбнулся. Однако не был уверен, правдива ли похвальба молодой женщины или это попытка приукрасить положение. И еще меньше понимал, почему Саботажник так решительно пытается подрубать корни у всего густого сада железных дорог.
— Спросите любого банкира в стране, — гордо сказала Лилиан. — Он вам скажет, что Осгуд Хеннеси несокрушим.
— Позвольте отправить моим людям телеграмму, где им меня найти.
Лилиан прихватила бутылку шампанского и повела Белла в багажный вагон, где кондуктор, одновременно исполнявший обязанности телеграфиста, отправил Ван Дорну сообщение Белла о том, где его искать. Когда они пошли назад в вагон-гостиную, телеграфный ключ снова застучал. Лилиан несколько секунд прислушивалась, потом закатила глаза и через плечо приказала кондуктору:
— Не отвечайте на это.
Белл спросил:
— Кто передает, ваш отец?
— Нет. Сенатор.
— Какой сенатор?
— Кинкейд. Чарлз Кинкейд. Он увивается за мной.
— Правильно ли я понял, что вы не заинтересованы?
— Сенатор Кинкейд слишком беден, слишком стар и слишком раздражает меня.
— Но он очень красив, — вмешалась миссис Комден, улыбнувшись Беллу.
— Очень, — согласилась Лилиан. — И, тем не менее, стар, беден и назойлив.
— Насколько же он стар? — спросил Белл.
— Да ему лет сорок.
— Ему сорок два года, и он полон сил и энергии, — сказала миссис Комден. — Большинство девушек сочли бы его хорошей добычей.
— Я предпочла бы нищего.
Лилиан снова наполнила бокалы. Потом сказала:
— Эмма, есть ли хоть маленькая надежда, что вы сойдете в Сакраменто и исчезнете, а мы с мистером Беллом поедем дальше на север?
— Не в этой жизни, дорогая. Ты еще слишком молода — и слишком невинна, — чтобы путешествовать без дуэньи. А мистер Белл слишком…
— Слишком что?
Эмма Комден улыбнулась.
— Слишком интересный.
Саботажник поднимался вверх к лесопилке, шагая по шпалам, чтобы не скрипел гравий.
Он нес трехфутовый лом, который весил тридцать фунтов. На спине громоздился солдатский, времен американо-испанской войны, парусиновый вещмешок с прорезиненными клапанами. Ремни рюкзака резали плечи. В мешке лежала тяжелая, на два галлона, жестянка с угольным маслом и подкова; ее Саботажник взял у одного из кузнецов, подковывавших мулов, которые тянули фургоны с грузом.
 
В холодном горном воздухе пахло сосновой смолой и чем-то еще; Саботажник не сразу узнал чем: ветер приносил запах снега. Хотя ночь была ясная, чувствовалось приближение ранней зимы в горах. Глаза привыкли к свету звезд, и Саботажник зашагал быстрее. Рельсы перед ним блестели, деревья вдоль просеки приобретали видимые очертания.
Высокий, длинноногий, сильный, он легко и быстро взбирался по крутому подъему. Гнался за временем. До восхода луны оставалось меньше двух часов. Когда луна поднимется над горами и озарит тьму, его легко будет заметить конным патрулям железнодорожных полицейских.
Через милю он подошел к Y-образному разъезду, где пути расходились. Левая ветка, вдоль которой он шел, спускалась к строительной площадке. Правая поворачивала к недавно завершенному главному пути, идущему на юг. Саботажник убедился, что стрелка, определяющая, по какой ветке пойдет состав, исправна и подсоединена.
Стрелка была настроена так, чтобы состав, спустившись от лесопилки, пошел к строительной площадке. Саботажнику хотелось пустить тяжелые вагоны на главную линию. Если правильно рассчитать время, произойдет лобовое столкновение с идущим на север локомотивом. Такое столкновение блокирует все линии, диспетчерам придется остановить все поезда, и будет прегражден единственный путь, ведущий из этого тупика.
Подъем продолжался, но стал более пологим, и Саботажник ускорил шаг. Пройдя еще милю, он увидел впереди темный полувагон. По-прежнему на месте.
Неожиданно он что-то услышал. Остановился. Замер. Приложил ладони к ушам. И снова услышал звук, такой неуместный здесь. Смех. Пьяный смех где-то выше по горе. Впереди он разглядел оранжевый свет костра. Пьяные лесорубы за бутылкой виски. Слишком далеко, чтобы увидеть или услышать его, и к тому же ослеплены огнем костра. И даже если они услышат, как вагон проходит стрелку, остановить его тогда уже будет невозможно.
Саботажник сошел с пути в канаву и прошел на вспомогательный путь, где стоял полувагон. Отыскал рукоятку стрелки и потянул за нее, ликвидируя просвет между рельсами и соединяя запасной путь с главным. Потом подошел к полувагону, выбил из-под колес деревянные подушки, отыскал холодный край рукояти тормоза и повернул. Тормозные колодки поднялись с массивных стальных колес.
Теперь вагон получил возможность двигаться; Саботажник полагал, что он тронется с места под собственной тяжестью, поскольку рельсы идут под уклон. Но вагон был неподвижен, его держала то ли сила тяжести, то ли небольшое естественное расплющивание колес, упиравшихся в рельсы. Придется найти способ сдвинуть вагон с места.
Саботажник вернулся к вагону, положил в нескольких дюймах за задним колесом подкову, подложил лом под колесо там, где оно встречалось с рельсом, и опустил лом к подкове, которая должна была послужить точкой опоры. Потом всей тяжестью навалился на лом и надавил.
Лом скользнул, металл заскрежетал о металл. Саботажник снова подставил лом и продолжил раскачивать вагон. Колесо сдвинулось на дюйм. Он протолкнул лом глубже, ногой подвинул подкову и снова навалился на свой импровизированный рычаг.
Прямо над ним, буквально над самым ухом, раздалось:
— Что ты делаешь?
Удивленный Саботажник отскочил. В вагоне, привалившись к груде шпал, стоял лесоруб, очнувшийся от пьяного сна, и дышал перегаром. Нечетко выговаривая слова, он продолжал:
— Если он покатится, друг, его до самого низа не остановишь. Сейчас спущусь, помогу остановить.
Саботажник стремительно взмахнул ломом.
Тяжелый стальной стержень ударил пьяницу по голове, и тот, как тряпичная кукла, рухнул на шпалы. Саботажник несколько мгновений смотрел на него и, убедившись, что тот не шевелится, хладнокровно продолжил раскачивать вагон, словно ничего не произошло.