Девушка с пробегом (СИ)

Впрочем, когда это я отступала при столкновении с этим? Такси пока на горизонте не наблюдается, а я смертельно устала, и не откажусь раскатать кого-нибудь по местной парковке. И мудак номер два для этой благой цели подходит лучше прочих. Кстати, второй он по номеру, а не по значимости, по глубине мудачизма этот — чемпион всей моей жизни. Даже не знаю, как это я с ним так лоханулась.
Я разворачиваюсь, убирая руки в карманы пальто.
— И чего тебе надо, Сашенька? — ядовито спрашиваю я у Верейского.

  
20. Акела промахнулся, Акела попал
 
— Солнце мое, ты что мне тут устроил?
Тамара Львовна загоняет Давида в угол у барной стойки, когда он уже отправляет к бармену пустой стакан из-под второй порции виски за этот вечер.
Щека все еще пылает от пощечины, рука у Нади нелегкая, на Давида все еще косятся гости маминого дня рождения. Девушки — в основном возмущенно. Они правы, на самом деле. Его занесло…
Но в ту секунду, наблюдая на горизонте уже второго конкурента на место рядом с Соболевской, у Давида вырвалось то, что вырвалось.
Ярость уже схлынула, исчезла, не оставив после себя никаких улик, И сейчас Давида все плотнее накрывает ощущением какой-то безысходности.
Надя ушла. Окончательно его послала.
Куда бежать? Что делать? Кого убивать? Как исправлять?
Это тебе, Давид Леонидович, не посудомойка, тут не будет так просто.
А мама присаживается напротив, смотрит на Давида испытующе, барабанит изящно отточенным ногтем по лакированной барной стойке.
Она будто ждет ответов на неозвученные вопросы, а Давид же скользит взглядом по сторонам и привычно размышляет над тем, что дизайн-проект для этого ресторана ему особенно удался. Темное дерево, в качестве тоновых оттенков— синий и белый с черным. В меру ярко, в меру сдержанно. Никаких искусственных цветов, ни на столах, ни в декоре — все только живое. Даже три года назад он был профи в своем деле. Хотя, может, и стоит предложить матери сменить её ресторану имидж.
— Ну? — настойчиво и с ощутимым укором интересуется мать. Было подозрение, что ей очень хочется надрать Давиду уши, но что-то останавливает её на этом пути. То ли возраст “сыночки”, то ли количество гостей вокруг и сам факт того, что спектакли в принципе программой вечера не предусматривались.
— Я перебрал, извини, мам, — Давид вздыхает, пытаясь вытолкать из собственной груди усталость.
— Перебрал — это немножко не то слово, — прохладно замечает мать, — но то слово, которое я тут могла бы использовать— вслух произносить неприлично.
— Я тебя понял, — Давид примеряет к губам резиновую улыбку, но она на них не удерживается.
Глаза фокусируются на окне ресторана. Большом, высоком окне, у которого совершенно точно стоит тот тощий утырок в деловом костюмчике, который и стал причиной скандала с Надей. На кого он там смотрит, Давид видит не очень, но… Но в принципе догадывается.
— Мам, ты ведь знаешь, кто это? — Огудалов указывает на мужика. В конце концов, если он сегодня и получил по морде, то нужно же узнать, кому сказать “спасибо”. Ну, а так как мать знает в лицо абсолютно каждого приглашенного на этой вечеринке, значит, она ему поможет выяснить личность.
— Милый, не переключайся с темы, — Тамара Львовна поворачивается к окну, а потом смотрит на тощего с изумлением. Кажется, она его увидеть не ожидала.
— Знаешь его? — настойчиво уточняет Давид.
— Знаю, конечно, — мать щурится, а потом поворачивается в зал, будто разыскивая кого-то взглядом. Ловит за рукав синей блузочки пролетающую мимо официантку.
— Настя, немедленно найди мне Наташу, — Тамара Львовна в режиме “леди-босс” всегда производит впечатление. Весь вечер она была этакой “звездой мероприятия”, примой этого спектакля, которая принимала цветы, поздравления и подарки, купалась во внимании своих гостей. А сейчас — судя по сурово поджатым губам матери Давида — кого-то будут убивать.
Нужно сказать, у Наташи, которая является на зов — вид покаянный и очень пришибленный. Кажется, она еще не понимает, за что ей можно предъявить, но точно знает, что можно.
 
— Наталья, а скажите мне, разве в списке гостей, что я вам выдавала, присутствовал Александр Викторович Верейский? — ледяным тоном интересуется Тамара Львовна.
Давид эту фамилию, кажется, слышал краем сознания, в основном в негативном ключе. Кажется, это был директор какой-то галереи, которая конкурировала с галереей матери.
Наташа что-то там блеет, но с каждой секундой Давид не прислушивается, его занимает другое.
Он просто смотрит на фигуру Верейского, стоящего перед рестораном, с убранными в карманы руками, и думает, что скорее всего, нужно провериться на кретинизм.
Потому что кажется, он принял за мужское внимание интерес к Наде как к художнице. Ведь если этот самый Верейский заморочился проникновением к Огудаловой на юбилей, если Наталья — проверенный организатор вечеринок, взяла взятку за приглашение, а факт взятки был очевиден — значит, скорее всего, смысл интереса этого типа заключается в деньгах. Ну и… Соболевская же пользуется популярностью, это Давиду известно прекрасно. Мать не помогала бы взлететь посредственности. А вот стать той, которая помогла зажечься новой звезде современного искусства — Тамаре Львовне наверняка было лестно.
И…
Ну идиот же он, идиот.
Надя могла даже не знать этого самого мужика. Просто заметить его внимание и не понимать его.
А может и знала. Мало ли…
Давид соскальзывает с табурета у барной стойки. Подъезжающей машины он не видел, да и Верейский все еще разговаривает — и наверняка с Надей. Возможно, у него еще есть время все исправить.
— Давид, подожди, мы не договорили, — Тамара Львовна успевает окликнуть сына, когда он сделал уже два шага в сторону к выходу.
— Мама, давай потом, я сейчас просто не успею, и она уедет, — Давид чуть дергает плечом.
Потом он и объяснится, и нормально извинится. Но сейчас дать Надя уехать на этой ноте — плохая идея. Тем более, что, кажется, её там сманивают, и из-за Давида она вполне может и принять предложение от конкурента его матери.
А за дверьми ресторана — вечер, прохладный воздух и шум машин, толкающихся на перекрестке неподалеку.
Это был бы идеальный вечер для прогулки с девушкой по темной улице, и поцелуев холодными губами, еще бы та девушка с которой только и хотелось гулять, не сбежала. А если бы сбежала — то хоть туфельку оставила в качестве знака надежды, что у него есть еще шанс.
Впрочем, томность вечера скрадывается, стоит только Давиду оказаться на улице. По-крайней мере, на парковке у ресторана “Anrie” творится кровавое побоище.
— Сашенька, скажи, у тебя в последний месяц тяжелых травм не было? Сотрясений там? Может геморрой обострился, и тебе теперь думать больно? — ядовитым и псевдо-заботливым тоном спрашивает Соболевская, а ощущение, будто она каждым словом этой фразы пытается препарировать своего собеседника, как лягушку. — Если нет, то я совершенно не представляю, почему ты вообще осмелился подваливать ко мне со своими предложениями.
Нет, все-таки они с этим Верейским были знакомы и раньше. Это можно понять по безжалостному и такому фальшиво-ласковому “Сашенька”. Интересно, а она вообще умеет существовать не в режиме постоянной готовности к атаке?
— Надюш, ну, что тебе, так сложно ответить? — Давиду тон Верейского кажется приторным. А.может, и не кажется… Но он сейчас лицо предвзятое, сам себе рад подмахнуть.
Огудалов вообще за одно только это слащавое “Надюш” в адрес Соболевской, да еще и сказанное так по-свойски, как будто у этого утырка на Надю были какие-то права, язык бы вырвал, и обратно бы пришивать не стал.
 
Давид понимает, что вообще так и замер у дверей ресторана, держась в нескольких шагах от поглощенной болтовней парочки, отчаянно прислушиваясь к каждому их слову.
Хочется понимать, что происходит. Хоть как-то. Бить этому Верейскому морду, или все-таки не стоит?