Иероглиф

– Да нет же, Маш, это мне все приснилось!
– Ну, ладно, – осадила меня Маша. – Когда захочешь, расскажешь мне все.
– А куда пойдем обедать? В Отель-палас? – спросила я.
– Там слишком дорого. Там рюмка водки стоит пять долларов.
– Ты водку, что ли, пьешь?
– Скорее нет, – смутилась Маша, – просто я там подрабатывала на симпозиуме эскорт-девушкой и знаю тамошние расценки. Давай лучше пойдем… в «Доброго повара». Там недорого и уютно.
– Ты там бываешь?
– Нет, но это кафе у нас целыми днями рекламируют по радио. Все-таки не зря же, наверное?
Мы вышли в Город. Видно было, что Город сравнительно недавно пережил серьезные политические баталии. Нет-нет да на стенах, на рекламных тумбах попадались обрывки листовок и пожелтевшие лозунги. На стене одного дома на уровне третьего этажа, под самой крышей крупно красной краской было намалевано: «Сливка – ты жыд!»
Сливка – это фамилия моего отца.
– Бред какой-то, – сказала я. – Я и не знала, что мы евреи.
– Не бери в голову. Это у нас нацисты веселятся.
…Кафе «Добрый повар» располагалось в переулке, рядом с Императорским проспектом в старом доме. А рядом красовалась огромная вывеска: «Салон счастья „Светлячок“». Я бы точно подумала, что это салон-парикмахерская, если бы на вывеске не обнаружила портрет… свой портрет. Мой собственный портрет, но с длинными волосами, с улыбкой до ушей, а на моих неровных зубах отчетливо была видна проволока, какой исправляют прикус, брекет-система. Это было как раз то, чего не сделали для меня мои родители, занятые борьбой за демократию. У меня так и остался неправильный прикус и кривые зубы.
– Ты посмотри, Маруся, что это? Это ведь я?
– Не может быть. Наверное, это просто похожая девчонка. Тебя ведь не отличишь от других, – авторитетно сказала Маша. И тут же испугалась, что я обижусь, – и это очень хорошо для карьеры в кино и на телевидении. Типичное лицо – это залог успеха. На экзаменах в театральный на первом же туре отсеяли всех, кто имел характерную запоминающуюся внешность. Такую девчонку, грузинскую княжну, завалили. Посоветовали ей ехать поступать в Тбилиси. Там, сказали, она будет как все, а тут ее остается только в этнических картинах снимать, про царицу Тамару… Сказали, что разнарядка на грузинскую внешность в этом году не пришла из министерства. В общем, брали среднерусскую внешность, очень хорошо шли морды с веснушками, у кого коса-краса, толстые девки нарасхват были и рыжие ребята. На курсе нет ни одного красавца – просто не на ком глаз остановить. Все парни маленькие и кривоногие. А меня взяли на травести. Разнарядка была, и взяли.
…Прежде чем посетить кафе, мы зашли в «Салон счастья „Светлячок“».
– Вам что, девочки, прикус исправить или погадать на женихов? – приветливо спросила администратор, дама средних лет в кисейном платье, через которое просвечивали полные ляжки. На меня она не обратила никакого внимания, не сличила меня с портретом на вывеске. Наверное, Машка была права: то была наша типичная современница.
– А у вас гадальный салон? – спросила бойкая Маша.
– У нас любые услуги, которые помогают человеку улучшить свою судьбу. Мы можем изменить имидж в лучшую сторону, найти ваш стиль, исправить недостатки внешности и, наконец, погадать…
– Кто это у вас на вывеске? – задала Маша каверзный вопрос, глядя в глаза администратору.
– Это… это, в общем, дочка нашего бывшего мэра города… демократа. Мы эту вывеску в прошлом году повесили, когда еще было актуально. Но сейчас заменим ее на дочку нынешнего мэра. Последний день висит.
– А она вам разрешила? – строго спросила Маша.
– Кто? Дочка прежнего мэра? Так ее уже давно нет в стране. Они ведь сразу, как власть получают, отправляют своих детей за границу, и они больше в Россию не возвращаются. Он и сам уехал. Бежал. Так что по рукам нам никто дать не может. А личико такое… типичное. И зубы кривые.
– Где вы взяли эту фотографию?
– Понятия не имею, где взяли. Вспомнила! Она сама нам продала свою фотографию. Она сказала: «Я дочь бывшего мэра».
 
– Так и сказала? – спросила я.
– Да. Она так сказала.
Женщина пожала плечами. Мол, а что особенного?
Я оглянулась на Машку – ей тоже не понравилась эта история. И мне не понравилась эта история. Была она с душком. С одной стороны, я поняла, что папу в Городе ненавидят и обзывают «дерьмократом» и «жыдом». С другой – кто-то зарабатывает на мне деньги. Кто-то ходит по городу и представляется мною…
– Нам погадать, – решительно заявила Маша. – На кофейной гуще.
– Записываю вас на послезавтра. Сегодня нет специалиста по гуще.
– А завтра нельзя?
– Ни завтра, ни сегодня никак. На гуще гадает сама мадам. А на карты все места заняты. Время тревожное, все хотят знать будущее. От клиентов нет отбоя. Вносите задаток?
Я достала из сумочки десять долларов. Приемщица поморщилась: много даете. Рубль упал, и сумма в десять долларов казалась ей явно преувеличенной.
– Ну, вот вам два флайера, пообедайте в нашем кафе «Добрый повар», – предложила администратор. – Кто от нас – тем кофе бесплатно.
– Вот развернулись за твоей могучей спиной! – выдала Маша, едва мы вышли на улицу. – Чувствуется, что эта Света оказалась хорошим продюсером…
– А ты уверена, что эта мадам – та самая Света?
– У меня нет ни малейшего сомнения, – заявила Маша.
Мы с ней чудесно пообедали. И все говорили, говорили, будто купались в светлой воде.
3. Про эпоху Большого слова…
«Новый порядок наступил внезапно. Был понедельник, и люди шли на работу, как всегда. А все уже было другое…»
Что же произошло с нами и почему так резко и вдруг? Про то, что папа проиграл, я узнала из теленовостей, находясь еще в Париже. А про то, «как» он проиграл и «почему» – я не узнала. Когда меня отправили в изгнание, я еще была подростком. Мозгом я мало что понимала. Можно сказать, почти ничего. Но я умела чувствовать. Папу любили в Городе. Папины портреты полотенцами качались на электрических проводах. Папа в галстуке-бабочке и клетчатом пиджаке улыбался как народный артист. Папа-то и создал образ нового человека. Открытый, образованный. Стильный пиджак, галстук, обворожительная бесхитростная улыбка. В советские времена таким был Гагарин, а потом – мой папа.
Без него и без мамы не обходилась ни одна театральная премьера, ни одна выставка, ни одно празднование. Они были самой светской парой нашего города. Тогда про папу писали: «Сливка – Колумб нашей демократии».
Я пила сок папиной популярности. Я качалась на маминых каблуках, в мини-юбке и улыбалась красными губами прекрасному миру. Счастье лилось из каждой подворотни.
Вскоре мама прилетела в Париж не одна, а с папой. Папа был бледен и все время хватался за сердце. «Нас кинули, – определила мама. – У папы нет перспектив на реставрацию. Им всем наплевать на демократию, они все хотят разворовывать собственность. А теперь, когда отец ее не сторожит, всякий подонок может присосаться к собственности и приобрести ее за бесценок».
Тот банк, который финансировал мое проживание в частной школе во Франции, сразу отказал папе в деньгах, как только папа потерял власть. И главное, что я поняла: случившееся с папой – фатально. Он безвозвратно утратил все. Это я прочитала на мамином лице. И то, что мать не дала мне в нашем городе ни одной наводки, к кому можно обратиться за советом и помощью, ни одного адреса не оставила из прежних, ни тем более новых знакомых – это тоже было показательно. Теперь мы были отверженные. Мать даже не сказала, где брать деньги, когда они закончатся.
– Есть только одна «красная кнопка», – сказала мне мать. – Ею можно воспользоваться один раз, когда будет совсем плохо. Вот этот номер, – и мать маленькой дрожащей рукой дала мне бумажку с именем и телефоном. – Запомни: обращаться один раз, – повторила моя гордая мама. – Проси все, что будет надо. Допустим, тебя не будут принимать в институт – тогда звони ему. И тебя примут. А по мелочи не звони.