Двое из будущего. 1903 - … (СИ)

Когда он переоделся и занял место пилота, Святослав по очереди завел движки, выждал некоторое время, а затем аккуратно, чтобы не повредить себе руки поочередно накинул ремни на редуктор и винт размеренно замолотил по воздуху. Когда Святослав отошел на безопасное расстояние, Агафонов повернул ко мне голову и сквозь шум проорал:
— Я готов!
Святослав тоже подтвердил свою готовность. Моточайка, стоя на направляющих, удерживалась сейчас лишь одним тросом. Я махнул рукой, и помощник ударом ноги высвободил клин и трос, заскользив через ролик, отпустил чайку. И Агафонов, дав газу, устремился вниз. Очень быстро набрал нужную скорость и, поведя крылом, взмыл в небо словно птица.
Третий двигатель все-таки сделал свое дело. На этот раз моточайка держалась в воздухе уверенно и даже неплохо набирала высоту. Агафонов с легкостью управлял крылом и, выйдя примерно на двухсотметровую высоту, стал закладывать широкие круги. Я наблюдал за ним в бинокль, Пудовкин, отщелкав пленку на старте и вскоре оставшись не у дел, смотрел на чайку из-под козырька ладони. Люди в городе заметили его, задрали головы вверх, кто-то толкал локтем соседа и показывал пальцем в небо.
Мы минут десять наблюдали как мой парень нарезает круги, затем откровенно заскучали. С моей точки зрения ничего интересного на небе не происходило, да и Пудовкин, похоже, разделял со мною это мнение. Потому он, отняв ладонь от глаз, сказал как бы между прочим:
— А знаешь, Василь Иваныч, сегодня к нам в газету из штаба прибегали.
— Ого, и зачем это?
— Телеграмму поздравительную от немцев принесли, просили напечатать.
— Что за телеграмма? — удивился я. — За что нас поздравлять, вроде не сделали вроде ничего?
— Ага, — с кислой усмешкой кивнул журналист, — только это не нам телеграмма адресована, а японцам.
— Не понял? Как это им?
— Ну, там сама телеграмма была на немецком, я ее лично видел. Но я по-немецки не могу, так что могу лишь довериться переводу офицера из штаба. Так вот, он говорил, что телеграмму прислал некто Лео Хердан для адмирала Того. В телеграмме он поздравляет адмирала со взятием Артура и желает японской армии скорейшей победой над нами.
— Вот сволочь, — только и смог высказать свое возмущение. — А кто этот Лео Хердан?
— Да черт его разберет, — пожал плечами Пудовкин, а затем определил отправителю телеграммы его социальный статус: — хрен какой-то немецкий.
Он замолчал, снова устремив взгляд в небо, да и мне нечего было сказать. В этой войне я считал что немцы в пику англичанам стоят на нашей стороне, однако ж телеграмма показывала, что и в их обществе не все было так однозначно. Кто-то там и нас не любил.
— Ну и? Напечатаете?
— Куда же мы денемся, конечно, напечатаем. Пускай народ знает кто на самом деле нам друг, а кто нет. Правильно говорил покойный наш император Александр, отец нашего Николая — у нас и вправду есть только два союзники, армия и флот. А более никто нам не союзник. Так только — одни попутчики, да и те насквозь гнилые. На одних лишь болгар братушек можно надеяться, да на сербов.
— Сербы, да, братушки, — согласился я, — а вот про болгар я бы еще поспорил. Тоже народец себе на уме.
— С чего это так?
— Ну…, - неопределенно пожал я плечами, — просто знаю, что они не будут нам союзниками. Так только — временными попутчиками.
— Очередное предсказание? — догадался Пудовкин, с какой-то хитринкой поглядывая на меня.
— Нет, — с горькой усмешкой огорчил я его, — простая неприязнь.
Я не стал ему расписывать будущие метания Софии, как они будут раз за разом показывать нам спину. Незачем ему это знать, да и измениться может еще все.
Прошло еще минут десять и я стал обеспокоенно поглядывать на карманные часы. Скоро у моточайки должно было закончится топливо, и Агафонов об этом знал. Но, не смотря на это, он до сих пор выделывал кренделя над городом, выписывал на небе, то восьмерки, то круги, летал с пологим пикированием, а потом подолгу набирал высоту. Наконец при его очередном снижении, мы поняли, что он пошел на посадку.
 
— Куда же он правит? — удивленно спросил меня Пудовкин, видя, что Агафонов отдалился от нашего места довольно далеко.
— К мосту через Луньхе. На той стороне дорога хорошая и прямая, он туда сядет.
— А как же люди? А извозчики?
— Не беспокойся, я со Зверевым договорился. Там пара полицейских дежурит. Когда они увидят, что чайка идет на посадку, они расчистят дорогу.
И вправду, наш пилот, прежде чем сесть, сделал пробный заход, потом ушел на круг, а полиция в это время согнала пешеходов и извозчиков на обочину. Что было сделать не сложно — случайные зеваки сами спешили уступить место.
— Так что же мы здесь стоим? Нам туда надо! — воскликнул Пудовкин, горя желанием сделать новые фотографии. Но я его сдержал:
— Подожди, отсюда посмотрим.
А Агафонов тем временем, закончив круг и убедившись, что посадочная полоса свободна, повел аппарат на посадку. Полого спланировал, пролетя над железнодорожным вокзалом, мостом, а затем, сбавив обороты двигателей на минимум, аккуратно опустил чайку. Та, коснувшись колесами, побежала по грунтовке, затряслась всем телом словно паралитик.
Что плохо было в нашем планере, так это отсутствие тормозов. Агафонов, уже приземлившись, все никак не мог остановить бег аппарата, тот все катился, катился и катился, слишком уж медленно гася скорость. Полицейские вдруг поняли это, побежали на помощь. Ухватили крыло за законцовки и вскоре затормозили его до полной остановки.
— Ну вот, а теперь можно и туда, — сказал я, отнимая от глаз бинокль. — Прыгай, Захарыч, в коляску, через пять минут там будем.
Все-таки, что ни говори, а вот самый настоящий полет произошел именно сейчас. Не тогда, когда Загогуля, пролетел над заливом по прямой, а лишь сейчас, когда Агафонов уверенно продержался в воздухе более двадцати минут. Вот это было настоящее достижение!
Мой парень, когда мы подъехали к нему, получал поздравления ни капли не смущаясь. Охотно отвечал на вопросы и позволял пощупать и свой летательный аппарат и собственный костюм. Пудовкин, подойдя к нему, потребовал:
— Ну-ка, Владимир, встань-ка у моточайки, да прими позу геройскую.
Парень послушно исполнил просьбу, выпятив грудь. После пары щелчков камеры, сменил позу и заложил ладонь за молнию, словно Наполеон.
— Ну, герой, герой, — одобрительно высказался я, когда фотосессия закончилась. — Как выберемся из Артура, обязательно сделаю тебя знаменитостью. Будешь в фильмах сниматься.
— Правда?
— Обещаю. В Питере на студии пробы тебе устроим.
У парня сверкнули глаза. Оно и понятно, мои фильмы с участием и Ванина и Серафима стали едва ли не культовыми и их до сих пор крутились, собирая приличную прибыль. А другие киностудии пытались этим фильмам подражать, осваивая новый жанр боевиков. Я смотрел пару таких лент и понял, что я задал слишком уж большую планку в стандарте — те киношки в попытках подражать производили совсем уж удручающее впечатление. Тут и актеры неумело махающие ногами, тут и постановка кадра не слишком удачная. Есть такое обидно слово — залепуха. Так вот, те фильмы, что я просмотрел, как раз и были такими залепухами, неумелыми поделками на скорую руку. Ну, а наш летающий Серафим, да харизматичный Ванин могли дать сто очков форы актерам их тех лент. По слухам, более или менее приличные картины сняла вдруг неизвестная французская студия, которая выдала на гора сразу три ленты и все они неплохо зашли в мировой прокат и даже докатились до Питера с Москвой, удостоившись русских субтитров. Но опять же, при неплохой режиссерской работе в этих картинах не было настоящих героев, не было харизмы. Так что, мы в этой гонке все еще держим лидерство не смотря на то, что я слез с кресла оператора.
А на место посадки начал прибывать любопытствующий народ. Новый город вот он — под боком, первые дома не далее чем в пятьдесяти метрах и потому вскоре нашего героя окружила настоящая толпа. И гражданские мужички, что проживали на квартирах и военные. И каждому хотело взглянуть вблизи на аппарат, пощупать его крыло, да прокрутить остановленный винт. И среди этой толпы я вдруг заметил Верещагин. Он стоял чуть в стороне, делал в альбоме быстрые зарисовки.