Это пройдет? (СИ)

— Аня? — Гриша поворачивается к ней.
— Я ничего не слышала, посудомойку включала. — указывает на дальний угол за стойкой.
Кира раздражённо теребит пуговицу на платье. Когда Гриша отворачивается, Аня морщит нос и сжимает кулаки – «Мол, я с тобой».
Вспышка злости гаснет. Ко мне возвращается ровное дыхание.
— Вера, после смены поговорим. — Гриша продолжает хмуриться, и мне это совсем не нравиться. Голос звучит спокойно, но с нажимом.
Ксюша с Кирой переглядываются. 
— Малыш, я пойду, попрошу Павлика мне кофе сделать. — она гладит Гришино предплечье и уходит к бару, снимая на ходу шубку.
Мне хочется закатить глаза. Ты еще в туалет у него отпросись.
Досадно, что последнее время все идет вот так. По-идиотски. Уверена, что после смены не услышу ничего хорошего.
— Хорошо. Я могу идти переодеваться? — случайно задеваю взглядом его губы. В голове мгновенно вспыхивает картина того вечера: приглушенный свет, черная рубашка, тепло его груди, линия губ.
Гриша все понимает. В его взгляде мелькает непонятная мне эмоция.
— Иди. — он кивает, подтверждая свои слова. — Кира, идем, ты мне на кухне нужна.
Иду в сторону раздевалок. На ходу поворачиваю голову, и снова сталкиваюсь взглядом с Ксюшей. Паша притащил ящик пива и теперь делает ей кофе.
Пытаюсь понять, что чувствую по отношению к ней. Зависть? Ненависть? Ответное презрение?
Ксюша бесит меня. Дико. И похоже, это взаимно. Ее взгляд опаляет спину.
  
21
 
В раздевалке собираю волосы, мажу потрескавшиеся губы бальзамом и критично рассматриваю свое отражение. Чертовы рукава помялись. Еще раз приглаживаю волосы по бокам расческой, закалываю челку и выхожу в зал.
Всю смену кручусь, как белка в колесе. Чаевые сегодня, мягко говоря, скромные. В рубашке душно, умудряюсь поставить пятно от кетчупа на манжет.
Ксюша половину вечера сидит за баром: cначала уткнувшись в телефон, а потом они с Кирой пьют коктейли из пузатых бокалов и смеются, как пирующие гиены. Чуть позже к ним присоединятся Оля Александрова. В отличии от подруг, она приветствует меня мягкой улыбкой и кивком. Оля похожа на взрослую версию Вики. Пышные каштановые волосы, женственная фигура, мыгкие движения.
Пару раз за вечер к ним подходят «залетные» парни, но Кира говорит им что-то, и они быстро отваливают. Около десяти они уходят. Перед этим Ксюша идет на кухню, скорее всего, попрощаться с Гришей.
Я даже не знаю, живут ли они вместе. Это было бы логично после пяти лет отношений. Пять лет. Мне было тринадцать, когда они начали встречаться. В это время я пела в расчёску перед зеркалом, представляя себя звездой, и была плоской как доска.
Смена заканчивается. Зал постепенно пустеет.
Пока прибираем, Паша успевает достать меня своими историями про то, как они с пацанами напились и пытались украсть кота у какой-то бабки. Зачем? Ума не приложу, на середине я перестала его слушать. Кивала, как китайский болванчик, в такт своим мыслям.
«Может позвонить отцу?», – робко шепчет внутренний голос в то время, как другая половина вопит: «Он нас предал! Предал! Предатель!»
Паша выключает верхний свет. Откладывает часть чаевых в конверт.
 
– Ты на метро? Проводить? — спрашивает, надевая куртку.
— Нет, спасибо. Гриша сказал разговор есть.
— Отхватишь за язык свой длинный, — ржет, — а я тебе говорил, не нарывайся. Ладно, пока!
— Пока, умник.
Он хлопает себя по карманам, проверяя, все ли на месте и идет на выход. Вытягиваю гудящие ноги. Складываю руки на стол и кладу на них голову. Что там говорят? Что все должно даваться легко, если идешь своей дорогой. Я, получается, шатаюсь по чужой.
В баре стоит тишина. Музыку мы отключили во время уборки. Похоже, мы с шефом остались вдвоем.
— Устала?
Поднимаю голову. Гриша стоит в дверях кухни. Он еще не переоделся, только снял фартук.
— Не то слово.
— Кофе будешь?
— Разговор, как я понимаю, не из приятных. Лучше взбодриться. — смотрю на него, ожидая ответ.
Гриша молчит. Моет руки, отрывает бумажные полотенца и тщательно вытирает их до локтей, как делают хирурги в фильмах. Мне кажется, проходит целая вечность. Я пересаживаюсь за барную стойку. Ладони прилипают к столешнице, Паша-засранец халтурит.
Гриша делает нам кофе, как тогда, перед Новым годом. Только в этот раз я не могу насладиться его обществом. Плечи свело от напряжения.
Он ставит чашки перед нами и садится рядом. Доверительно разворачивается всем корпусом в мою сторону, широко разведя ноги.
— Не против, если я закурю?
Господи, да кури, только промычи уже хоть что-то.
— Кури. Это у вас, похоже, наследственное. — привстаю, перегибаюсь через стойку и ставлю передним пепельницу.
О своем дурацком поцелуе стараюсь не думать.
— Почему? Мама не курит. Она вообще – эталон настоящей женщины.
О... Боже, только не это. Мне хочется закрыть уши руками.
— Очень рада за нее. — невежливо перебиваю. — О чем ты хотел поговорить? Мне еще на метро нужно успеть.
Он смотрит оценивающе. Зелень в его глазах становится болотной, затягивающей туда, откуда уже не будет выхода. Раньше он смотрел дружелюбно, открыто, нейтрально. Как угодно, только не так. 
— Я подвезу, не переживай. Все равно мимо еду. — он возвращает себе деловитое выражение лица. — Буду краток. Я перевожу тебя из зала на кухню.
Приехали. Непонимающе моргаю.
— Я не умею готовить на скорость, — говорю неуверенно, — я и здесь нормально справляюсь.
— Вера, — он выпускает дым в сторону, — просто будешь работать на заготовках. У нас на кухне не хватает рук.
— Так их и в зале не хватает!
Не хочу работать в этом адовом пекле. У меня и после смены в зале иногда голова от духоты болит.
— Чаевые кухня тоже получает. Зарплата у тебя останется та же. — продолжает Гриша.
— Это из-за Киры? Из-за сраного коврика? Да она меня просто невзлюбила.
— Невзлюбила. — подтверждает Гриша. — Но она – спец, я не могу от нее отказаться, даже если она бывает временами предвзятой.
«Я еще она – подруга Ксюши», – добавляю про себя.
— Мне не нужны ваши скандалы в зале. К тому же, ты грубишь гостям.
— Когда? — обалдеваю от возмущения.
— Вчера, мужчине с черепами на щеке.
— Чего?
Это Кира ему так донесла? Снова закипаю:
— Да это козел отказался за последние четыре кружки пива платить. Сказал, что я долго несла заказ, и пена осела. Брехливый гавнюк.
Гриша пытается сдержать улыбку, а потом начинает хохотать:
— У бабушки набралась? Это ее коронное выражение.
Мне несмешно. Теперь или уходить, или работать в пекле из-за этой стервы.
— Выбора у меня нет, я правильно понимаю?
Гриша перестает смеяться.
— Давай ты пока временно поможешь на кухне, а дальше мы посмотрим, хорошо?
— Окей, я переодеваться. Спасибо за кофе.
Нет ничего более постоянного, чем временное [6].
Иду переодеваться. Злюсь. Никакие призывы к благоразумию не помогают.
Остервенело расчесываю волосы. После тугого пучка очень болит кожа головы. Снимаю рубашку. Переодеваюсь в прихваченную с собой толстовку. Беру рюкзак, пальто и выключаю в раздевалке свет. Звук моих шагов раздается по коридору. Сейчас дверь в будущий кабинет открыта. Здесь еще идет ремонт, пахнет побелкой. Делаю долгий выдох и выхожу в зал.