Убиться веником, ваше высочество! (СИ)

Я рано легла спать, слушала, как пускают в воздух шутихи, и думала, что в невысказанной прямо идее войти в эту семью что-то есть.
В эту ночь я увидела реалистичный, последовательный, похожий на плохое воспоминание сон. Я никогда не была в самой церкви в Комстейне, если не считать, что монашки волокли меня через молельные комнаты, но мне приснился именно храм — огромный, остро пахнущий хвоей и медом; наверное, стояла зима. Я сидела в углу и смотрела, и слушала, как дивно поют скромно одетые девушки, нижняя половина лица у них была скрыта тканью. Девушки казались огромными, и лишь когда одна из них подошла и взяла меня на руки, я догадалась, что это я — совсем крошечная, малышка, мне, возможно, года два или три, и эта девушка — моя мать.
Она была монахиней? Я проснулась, меня потряхивало. Во сне не случилось ничего пугающего по-настоящему, но узнавать то, что было известно Эдме-до-Мартины, оказалось жутко.
Потом мне еще не единожды снилась мать, и я просыпалась и долго лежала, глядя в окно на острый, тонкий серпик луны и лисферу, разлегшуюся на ветке. Молодая, очень красивая монахиня или послушница, может, она была мне не мать, а сестра? Или няня? Кто я такая? А девушка или женщина, хранящая на людях обет молчания, нарушала его со мной наедине и учила меня читать по свиткам, я водила пальчиком, старательно складывала крупные яркие буквы в незнакомые слова высокой речи.
Память Эдме настигала меня беспощадно, и уже не только ночами. Слова, жесты, запахи вдруг пробуждали воспоминания, и я пыталась сбежать от них. Работала на износ, подшивала платья, которые отдала мне Мейя, возилась в садике, по наивному женскому обычаю прошлась по внешности: подстригла у брадобрейки волосы и постепенно приводила в порядок ноги. Я сидела в термах и терла ступни пемзой под веселую болтовню Мейи и крики играющих детей. Две молодые гномки что-то не поделили, и вопль одной хлестнул меня как пощечина:
— Вон отсюда! Убирайся!
Я выронила пемзу, увидев как наяву, как под такой же пронзительный крик моя мать — сестра или няня — хватает меня и выбегает в одной монашеской робе в осенний промозглый дождь, и видение было настолько острым, что я задрожала. Мейя убежала посмотреть на скандал, я сидела, обхватив себя руками, и меня лупили по голым плечам холодные струи.
Я тряхнула головой и поняла, что это кто-то из старших гномок наливает в деревянный тазик воды из ледяного водопада, чтобы разнять дерущихся девчонок.
— Они помешались! — взахлеб рассказывала Мейя на обратном пути. — Из-за какого-то парня, ты представляешь? Нет, не представляешь — из-за человеческого парня! Они сошли с ума, гномы никогда не ревнуют, да помоги им великие силы!
Я из вежливости кивала ее словам. У истории малышки Эдме могло не быть ни начала, ни развязки кроме того, что я уже знала: ее мать зарезали из-за пролитого дерьмового пойла.
Бенко ждал нас, несмотря на позднее время, и я насторожилась. Он обычно ложился спать очень рано и раньше всех вставал, но сейчас нетерпеливо бегал по залу.
— Эдме, иди-ка сюда, — загадочно позвал он, и я подчинилась. Даже если бы мне влетело за что-то, это отвлекло бы меня от моего — не моего — прошлого. — Держи. Твой заработок за неделю.
Я глупо, как рыба, таращилась на горку монет на стойке.
— Пятнадцать дукатов? — просипела я. — Мне?
— Ты видела цены, Эдме? А сколько у нас клиентов? — ужаснулся Бенко. — Я ходил утром в ратушу, просил разрешения выставлять столы и на улице, иначе мест на всех желающих не хватает.
— У меня будет больше работы, — кивнула я. Превосходно. Умаяться так, чтобы не было сил даже думать.
— Я найму еще одну работницу, — отмахнулся Бенко. — Твой маленький секрет сделал мне отличную прибыль, несмотря на подати, хе-хе… Ты заработала и больше, — и он решительно выложил еще пять дукатов. — Иди и купи себе самое красивое платье! Это твое новое жалование — двадцать дукатов в неделю.
Я заторможенно кивнула, сгребла монеты в карман фартука, повернулась и под смешки очень довольного Бенко пошла по залу, снимая со стульев брошенные на них несвежие скатерти. Во дворе я давно поставила корзину для грязного белья, и я вышла с ворохом скатертей и обмерла.
 
День сюрпризов не кончился.
— Я подумал, что поторопился с решетками, — произнес Монто чуть виновато и отступил от двух бочек, соединенных трубой. — Но я сделал для тебя это.
Я сбросила скатерти в корзину и подошла. Конструкция мне что-то напоминала. Одна из бочек была полна свежей воды.
— Ты кинешь сюда белье, поднимешь вот эту заслонку, — говорил Монто, — и вода польется к белью. Закроешь заслонку, потом, — он поднял с земли колесо, к которому была приделана ручка, приладил ее на бочку, а следом поднял и воткнул в колесо мое весло, — начнешь крутить…
Наверное, за все свои двести семь лет он не испытывал подобных потрясений. А может, за последний месяц их было слишком для меня — я не выдерживала. Я кинулась Монто на шею, крепко обняла и только после сообразила, что — да, я ни черта не знаю о гномах!
— Прости, — я шарахнулась и, кажется, покраснела. — Прости, я надеюсь, я тебя не обидела?
Монто помотал головой. Выглядел он ничуть не обиженным.
— Гномка бы меня потрепала по бороде, — признал он, — но человеческая благодарность мне тоже нравится.
— Тогда так, — я улыбнулась и чмокнула его в щеку. — У тебя золотые руки, ты знаешь? И ты очень талантливый… — Инженер? Черт. — Изобретатель.
Когда тебе далеко за сорок, ты ценишь не антураж. Смазливое личико и отвага — не то, что ждешь от человека, с которым ты можешь — планировать, намереваться — связать свою жизнь. Монто с первых минут нашего с ним знакомства заботился обо мне так искренне и открыто, что это не могло меня не тронуть. Но стиральная машинка!..
— Это ты меня надоумила. Я подсмотрел, как ты работаешь веслом. И подумал — почему бы не сделать твою работу проще?
Мне стоило пройти в этом мире через многое, чтобы в конце концов оказаться в трактире «У старого моряка», где мне было самое место.
У нас с Монто была общая страсть — оптимизация и изобретения. То, что знала я, что в моем прежнем мире было обыденным и привычным, я доносила до него чертежами, рассказами и даже попыткой сконструировать что-то из палочек. Бенко только удивленно захмыкал, когда Монто и Сомро собрали в зале раздаточную линию — она годилась лишь для того, чтобы составлять на нее грязную посуду и транспортировать ее на кухню, но посмотреть на диковину валили гномы не только из Астрема, но и из ближайших городов. Потом Монто и Сомро принялись за трубы для миниатюрного водопровода, и Бенко с невероятно гордым видом поменял вывеску с ценами. Теперь на ней красовались «Десять дукатов за номер», и от желающих все равно не было отбоя.
В садике мы сделали собственный ров для Странников, насест для сов-альб и «кошачий домик» для лисфер. Совы в Астрем заглядывали нечасто, но парочка лисфер облюбовала норки и, как таинственно сообщила Орана, готовилась к появлению котят.
Я так и не попала ни на один выходной-праздник, потому что я или работала, или сбегала с Монто на побережье. Гномы не читали стихов, не дарили цветы, и украшения Монто со мной обсуждал, а потом вытачивал и выковывал. Мейя отвела меня к портнихе, у меня появились прекрасные, добротно сшитые платья кофейного цвета, множество радующих глаз белизной фартуков и мягкие кожаные полусапожки. Я носила подаренные Монто браслеты из кожи и металла и присмотрела себе в лавочке подвеску, которую видела в первый день в Астреме на дочери ювелира. Ну и что, что у меня не было бороды?
Мы с Монто располагались на высоком морском берегу, доставали из корзинки припасы и устраивали пикник, иногда к нам присоединялись Сомро и Мейя. Нам было о чем поговорить — о новых изобретениях, об обычаях, о традициях, о законах, и я усиленно запоминала все, как урок. Вылетало из головы, правда, многое. Ни словом, ни делом Монто не давил на меня, не проявлял ничего из того, что мой опыт обозначал как «домогательство», а хитрые писатели и бесхитростные барышни моего бывшего мира — «он ее добивается». Все шло своим чередом, и я была этому рада.