Берег тысячи зеркал (СИ)
Сжимая челюсть до хруста, беру эмоции под контроль. Медленно поворачиваю лицо и бросаю через плечо:
— Я достаточно… пунктуален, чтобы не заставить вас ждать.
Вернувшись в расположение, и приняв душ, теперь стараюсь не замечать Джеха. А вот он, напротив, слишком пристально уделяет мне внимание.
— Тебе заняться нечем? Узнал бы лучше, как парни в казармах. И связь, после такого, тоже надо проверять. Это не шутки, Джеха. Вера права, — зло бормочу, переодеваясь в чистую форму.
— Так проверил все. Давно. Ты же бежал сюда так, будто тебе в спину гончие из Ада дышали, — он садится на свою кровать, и продолжает наблюдать за каждым шагом.
— Ты любишь ее до сих пор, — тихо, но четко бросает, получая такой же уверенный ответ.
— Да.
Схватив со стола рацию, пояс с кобурой и нож, более не хочу отвечать ни на какие вопросы. Однако Джеха это не устраивает. Он всегда был таким. Пока не докопается, не успокоится.
— Ты удивишься, но и она тоже. Это очевидно.
— Глупость, — парирую со сталью в голосе, и застегиваю пояс.
— Говори себе это чаще.
— Джеха, — на этот раз, я пресекаю его грубо. — Забудь.
— Ты это себе? Ты хоть видишь, что с тобой происходит последнюю неделю? Присмотрись к себе, Сан. Ты с ума по ней сходишь. Два года. А теперь твое безумие перешло в горячую фазу.
— Она вернулась к мужу. Она поступила правильно. И тогда, и сейчас. Это я во всем виноват, — чеканю каждое слово, но Джеха плевать.
— Чушь, — он бросает, скривившись, и поднимается, когда я поворачиваюсь. — Стала бы она уезжать сюда, если бы действительно посвятила свою жизнь ему. Ты читал рапорты "Ока". Да. Он смог прийти в себя. Но он по-прежнему едва головой шевелит, сидя в коляске. Какая семья? Какой, к черту, муж? Опомнитесь оба. Его не было уже в Париже.
— Ты сам говорил, что она белая замужняя женщина. Сам меня песочил, а теперь с другой стороны заходишь? — с горечью огрызаюсь.
Иначе не могу, ведь запретил себе самообман. Запретил и мысль допускать, что ради меня приехала, что ко мне вернулась, и что любит.
Не верю.
Джеха молчит, ему видимо, нечего сказать, а значит, я продолжу:
— Я дважды обжегся, Джеха. Дважды. Первый раз и не наделялся ни на что. Просто поговорить хотел на прощание. Хотел, потому что не чувствовал такого никогда. Сам виноват, что обманулся и во второй раз… — я бью словами наотмашь, намеренно. Специально делаю так, чтобы Джеха больше не поднимал эту тему. — Я оставил ей номер в тех проклятых документах. Намеренно оставил. Ждал год, как ничтожество, звонка от женщины, которой никогда не был нужен. Я для нее ошибка. Любовник на одну ночь. Потрахались и разбежались. Вот как она считала, и считает. А ты это любовью обозвал, наивный.
— Я-то может наивный, — кивает Джеха. — Но ты самодур. Да. Я говорил, что вы не подходите друг другу. Это факт. Она белая, их понять сложно. Еще и с таким прошлым. Любой бы тебе сказал и не соваться к ней. Это неправильно. Но я не любой, а ты мне почти что брат, Сан. Потому, как брату говорю. Как брату, Сан. Плевать мне, какая она и откуда. Плевать вообще. Лишь бы ты был счастлив. Это все, чего мне не достает в жизни, Кан Чжи Сан. Твоего счастья. Настоящего счастья для моего друга.
Смотрю ему в глаза, но решение принято. У нас нет будущего. Вера была права с самого начала. Тогда что это, если не попытка опять обмануть себя же? Нет, хватит.
— Она изменилась, Джеха, — с горечью выношу приговор.
Я его вижу перед глазами каждый день. Это не моя Вера. А была ли она когда-то моей?
— Как и ты, — внезапно холодно парирует друг. — Ты стал не просто замкнут и закрыт. Ты стал действительно жесток, Сан. Беда в том, что жесток ты стал к себе же. Это разрушит тебя. И хуже всего, что все происходит на моих глазах. Я никогда не прощу себе того, что позвонил ей и попросил приехать в Сеул. Никогда, Сан. Ведь именно там, ты стал смотреть на нее не просто, как на мимолетное увлечение. Ты увидел в ней будущее. А теперь… намеренно от него отказываешься.
— Я отказываюсь? — гнев вырывается наружу так резко, что дыхание встает в горле. — Это я отказываюсь?
— Да. Ты. Ты пытаешься возложить ответственность на женщину? Или я ошибся? Где мой брат? Где тот, кто никогда не говорил, а делал? — закончив, и не услышав ответа, Джеха бросает то, что бьет больнее всего. — Ты знал, где он живет, Сан. Ты видел, что они не живут вместе. Изменилась? А ты бы не изменился, узнай, что твой отец тебя едва не продал какому-то чобалю из Франции ради исследований? Ты бы как к такому отнесся? Не стало бы стыдно? Больно? Не стало бы гадко портить подобным жизнь любимому человеку?
— Ты меня это спрашиваешь? — скривившись, прихожу в изумление. — Ты забыл, кто мои родители?
— Тебя. Ведь ты, похоже, и сам это забыл. Она изменилась не просто так, Сан. Этому были причины.
— Так она тебе теперь нравится? — прищуриваюсь.
— Теперь, да. Потому что сейчас она знает, что ей нужно от жизни. Это видно в том, кем она стала. И теперь никто не плюнет в вас осуждением, Сан. Не посмеет, потому что нет причин. Выходит, твоя агашши лучше знает, какими жестокими могут быть наши люди.
— Ты несешь бред.
— Неделя, и ты увидишь, что случится. Спорить бесполезно. Ты мне должен уже пятьдесят тысяч. Боюсь, через неделю будешь должен сто, — он выходит первым, но в дверях, напоследок, бросает: — И еще… Постарайтесь не поубивать друг друга. Вы стали, странно, похожи. Это пугает.
— Пугает его. Как остроумно, — огрызаюсь двери, и вот это уже пугает меня.
* * *Хлопнув дверью дома, пытаюсь понять чего во мне больше: испуга из-за землетрясения, или злости из-за другого природного явления.
Проклятой магнитной бури.
И ведь смотрел так холодно, как хищник, готовый проглотить целиком.
И крестик этот. Носить его зачем, если смотрит, как на пустое место?
Негодование бурлит внутри, как стихийное бедствие. Направляясь к взлетной полосе, зверею еще больше.
— Через час, профессор, — кривясь, копирую его слова, и припечатываю стальным шепотом. — Напыщенный самодур.
— Мадам, нам вас ждать здесь? Не продолжать установку датчиков? — в спину летит ненавистный голос Фелис.
Я останавливаюсь и закрываю глаза. Я педагог. Ученая. Я обязана вести себя отстраненно сдержано. Но эта девчонка очевидный мастер по выносу мозга.
— Да, Фелис, — отвечаю, встав в пол-оборота, у выложенной бревнами, тропинке. — Оставайтесь в расположении. А лучше найдите старшину, или старшего солдата Сон. Попросите их помочь, и продолжите развертывание полевой лаборатории и станции исследования.
Девушка кивает после каждого слова. Был бы рядом блокнот, она бы и записала все, как в протокол. Надо успокоиться, иначе моя "магнитная буря" заденет всех.
— Что-то еще, Фелис? Мне нужно спешить, — спрашиваю, работая на опережение.
— Нет, все понятно, мадам. Ждем вашего возвращения. Нужно обработать все данные. Вы же помните, профессор Попов настоятельно…
— Помню, — вскидываю руку, останавливая Фелис, ведь еще секунда, и я взорвусь на хрен. — Я помню, — произношу спокойнее. — Благодарю.
— Не за что, мадам. Безопасного полета.
— Спасибо, Фелис. Спасибо.
Я отворачиваюсь от греха подальше, и ускоряю шаг. Говорила, чтобы он не опаздывал, а сама не лучше. Еще две минуты, и опоздаю я. А все, потому что сидела полчаса в комнате, как дура. Ходила из угла в угол, пытаясь найти сердце в пятках. Оно там до сих пор. И мне бы думать о том, что на острове происходит что-то странное, но нет же. Все, что занимает мысли — крестик на его шее.
Мой крестик. На шее азиата православный крестик. Какой моветон. Глупость полная.
Следуя мимо казарм и хозпомещений, не замечаю никого, а у поворота на площадку, где каждое утро и вечер проходит построение, почти что бегу.
Успела. Его еще нет.
Осматриваясь, улавливаю удивленный взгляд нескольких парней. Они идут с мисками в руках, и накинутыми на плечи полотенцами. Перекинувшись парой фраз между собой, осматривают меня слишком пристально. У одного даже появляется ухмылка на лице.