Эркюль Пуаро

Только глаза у него поблескивали по-прежнему и взгляд был проницательный, как всегда. Сейчас этот взгляд – да, в этом нет сомнения – был согрет чувством.
– Ах, mon ami Гастингс, mon ami Гастингс...
Я поклонился, а Пуаро, по своему обыкновению, тепло обнял меня.
Он откинулся назад и внимательно оглядел меня, слегка склонив голову набок.
– Да, точно такой же – прямая спина, широкие плечи, седина в волосах – très distingué [44]. Знаете, мой друг, вы совсем не меняетесь. Les femmes [45], они все еще проявляют к вам интерес? Да?
– Право же, Пуаро, – запротестовал я. – Должны ли вы...
– Но уверяю вас, друг мой, это критерий, безошибочный критерий. Когда очень молодые девушки подходят и разговаривают с тобой так нежно – о, так нежно, – это конец! «Бедный старик, – говорят они про себя, – с ним надо быть как можно любезнее. Ведь это ужасно – быть таким, как он». Но вы, Гастингс, – vous êtes encore jeune [46]. У вас еще есть перспективы. Это правда, и можете крутить усы и горбить плечи – все именно так, в противном случае у вас не был бы такой смущенный вид.
Я рассмеялся:
– Вы действительно невыносимы, Пуаро! А как вы сами?
– О, я, – с гримасой отмахнулся Пуаро. – Со мной все кончено. Я калека, совсем не могу ходить. Меня всего скрючило. К счастью, я еще могу сам есть, но что до остального – за мной приходится ухаживать, как за младенцем. Укладывать в постель, мыть и одевать. Enfin [47], это совсем невесело. Однако, хотя оболочка разрушается, сердцевина все еще здоровая.
– Да, в самом деле. У вас золотое сердце.
– Сердце? Возможно. Я имел в виду не сердце. Мозг, mon cher, – вот что я имел в виду, говоря «сердцевина». Мой мозг все еще великолепно функционирует.
Я убедился, что по крайней мере по части скромности никаких изменений в мозгу не произошло.
– А вам здесь нравится? – спросил я.
Пуаро пожал плечами.
– Тут сносно. Как вы понимаете, это, конечно, не «Ритц». Сначала меня поселили в комнате, которая была мала и неважно меблирована. Потом я перебрался сюда без повышения цены. А кухня здесь английская, в самом худшем варианте. Брюссельская капуста, огромная и твердая – англичане такую очень любят. Картошка либо недоваренная, либо переваренная. У овощей вкус воды, воды и еще раз воды. Полное отсутствие соли и перца во всех блюдах... – Он сделал выразительную паузу.
– Звучит ужасно, – посочувствовал я.
– Я не жалуюсь, – сказал Пуаро и продолжил это делать: – И еще эта так называемая модернизация. Ванные комнаты, повсюду краны – и что же из них течет? Чуть теплая вода, mon ami, бóльшую часть дня. А полотенца! Такие тонкие, такие маленькие!
– Да, невольно вспомнишь старые времена, – задумчиво произнес я.
Я вспомнил облака пара, вырывавшиеся из крана с горячей водой в одной-единственной ванной комнате, где в центре гордо красовалась огромная ванна, обшитая красным деревом. Вспомнил я и огромные купальные полотенца, и сверкающие медные кувшины с кипятком, стоявшие в старомодной раковине.
– Но не следует жаловаться, – вновь повторил Пуаро. – Я согласен пострадать – ради благой цели.
Внезапно меня озарило.
– Послушайте, Пуаро, может быть, вы... стеснены в средствах? Я знаю, капиталовложения сильно пострадали из-за войны...
Пуаро сразу же разуверил меня:
– Нет-нет, мой друг. У меня вполне достаточно средств. Я по-настоящему богат. Меня привела сюда вовсе не необходимость экономить.
– Тогда все в порядке, – сказал я и продолжал: – Думаю, мне понятны ваши чувства. Когда стареешь, все сильнее хочется вернуться в прошлое. Пытаешься вновь пережить прежние чувства. В некотором смысле мне тяжело здесь находиться, и все же на меня нахлынуло множество чувств и мыслей, которые давно меня не посещали. Полагаю, с вами происходит то же самое.
 
– Ни в коей мере. Я не ощущаю ничего подобного.
– А хорошее было время, – печально покачал я головой.
– Говорите за себя, Гастингс. Для меня, когда я впервые оказался в Стайлз-Сент-Мэри, то была грустная и мучительная пора. Я оказался эмигрантом – раненым, изгнанным из дома и страны, существовавшим за счет благотворительности на чужбине. Нет, это было совсем невесело. Я тогда не знал, что Англия станет мне домом и я найду здесь свое счастье.
– Я об этом забыл, – виновато признался я.
– Вот именно. Вы всегда приписываете другим чувства, которые испытываете сами. Гастингс был счастлив – все были счастливы!
– Нет-нет, – засмеялся я.
– И это в любом случае неправда, – продолжал Пуаро. – Вы оглядываетесь назад и говорите со слезами на глазах: «О, счастливые дни. Я был молод тогда». Но на самом деле, мой друг, вы не были так счастливы, как вам кажется. Вы получили тяжелое ранение, вы горевали о том, что не сможете больше служить, вас терзали тягостные воспоминания о пребывании в госпитале. К тому же, насколько я помню, вы не могли разобраться в своих чувствах, влюбившись в двух женщин одновременно.
Я снова засмеялся и покраснел.
– Какая у вас память, Пуаро.
– Та-та-та – я и сейчас помню меланхолический вздох, который вы испустили, когда мололи всякий вздор о двух красивых женщинах.
– А вы помните, что вы сказали? Вы сказали: «И обе они – не для вас! Но courage, mon ami [48]. Мы снова вместе выйдем на охоту, и тогда, быть может...»
Я умолк. Потому что мы с Пуаро действительно отправились охотиться во Францию, и именно там я встретил ту единственную женщину...
Мой друг ласково погладил меня по руке.
– Я знаю, Гастингс, я знаю. Рана еще свежа. Но не думайте об этом все время, не оглядывайтесь назад. Лучше смотрите вперед.
Я сделал протестующий жест.
– Смотреть вперед? Чего же мне ждать?
– Eh bien, мой друг, нужно выполнить одну работу.
– Работу? Где?
– Здесь.
Я удивленно взглянул на него.
– Только что, – продолжал Пуаро, – вы спросили меня, почему я приехал сюда, и, возможно, не обратили внимания, что я не ответил. Сейчас я дам вам ответ. Я здесь для того, чтобы охотиться на убийцу.
Я посмотрел на него в еще большем изумлении. На минуту мне показалось, что он заговаривается.
– Вы действительно имеете это в виду?
– Ну конечно имею. По какой другой причине стал бы я убеждать вас присоединиться ко мне? Мои руки и ноги больше не служат мне, но мозг, как я уже говорил вам, не поврежден. Вспомните – я всегда придерживался одного правила: сядь и подумай. Этим я еще могу заниматься, по существу, это единственное, что мне осталось. Для осуществления более активной части кампании при мне мой бесценный Гастингс.
– Вы в самом деле имеете это в виду? – повторил я, не веря своим ушам.
– Разумеется. Вы и я, Гастингс, снова будем охотиться.
Мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, что Пуаро в самом деле говорит всерьез.
Хотя его заявление звучало фантастично, у меня не было оснований сомневаться в твердости его намерений.
Он произнес с легкой улыбкой:
– Наконец-то я вас убедил. Вначале вы вообразили – не правда ли? – что у меня размягчение мозга?
– Нет-нет, – поспешно возразил я. – Только мне кажется маловероятным, чтобы в таком месте, как это, оказался преступник.
– Ах, вы так думаете?
– Конечно, я еще не видел всех этих людей...
– Кого вы видели?
– Только Латтреллов, человека по фамилии Нортон – он кажется совсем безобидным – и Бойда Каррингтона, должен сказать, что он мне очень понравился.
Пуаро кивнул.
– Ну что же, Гастингс, когда вы увидите всех остальных, мое утверждение покажется вам точно таким же невероятным, как сейчас.