Эркюль Пуаро

– Но вы, насколько я понял, юрисконсульт семьи Дрейк?
– Да-да. Бедняга Хьюго Дрейк – такой славный парень. Я знал их много лет – с тех пор, как они приобрели «Эппл-Триз» и переехали туда. Полиомиелит – страшная штука. Хьюго подхватил его, когда они проводили отпуск за границей. Разумеется, психически он оставался абсолютно здоровым. Печально, когда человек, который всю жизнь был отличным спортсменом, становится калекой до конца дней.
– Кажется, вы также вели дела миссис Ллевеллин-Смит?
– Да, тетушки Хьюго. Замечательная была женщина. Приехала сюда жить, когда у нее начались нелады со здоровьем, чтобы быть поближе к племяннику и его жене. Она купила эту развалину, «Куорри-Хаус», заплатив за нее куда выше реальной стоимости, но деньги для нее препятствием не являлись – у нее их было более чем достаточно. Миссис Ллевеллин-Смит могла бы подыскать дом попривлекательнее, но ее очаровала каменоломня. Она раздобыла садовника-декоратора – одного из этих смазливых длинноволосых парней, который, однако, знал свое дело. Его работы фигурировали в журнале «Дома и сады» и оценивались очень высоко. Да, миссис Ллевеллин-Смит умела подбирать нужных людей. Речь шла не просто о красивом молодом человеке в качестве протеже, чем часто занимаются глупые старухи. У этого парня имелись мозги, и в своей профессии он был одним из лучших. Но я немного отвлекся. Миссис Ллевеллин-Смит умерла почти два года назад.
– Причем абсолютно внезапно.
Фуллертон бросил на Пуаро резкий взгляд:
– Ну, я бы так не сказал. У нее было больное сердце, и врачи советовали ей не переутомляться, но она не была ипохондриком и не принадлежала к женщинам, которым можно диктовать, что им делать. – Он снова кашлянул и добавил: – Мы, кажется, отвлеклись от темы, которую вы хотели обсудить со мной.
– Не вполне, – сказал Пуаро, – хотя я бы хотел задать вам несколько вопросов совсем о другом. Мне нужна информация об одном из ваших служащих по имени Лесли Феррье.
Мистер Фуллертон казался удивленным.
– Лесли Феррье? Дайте подумать. Право, я почти забыл это имя. Да, да, конечно. Его зарезали, не так ли?
– Совершенно верно.
– Ну, я едва ли могу многое сообщить о нем. Это произошло уже давно. Его убили ночью возле «Зеленого лебедя». Никто не был арестован. Думаю, у полиции имелись подозрения, но им не хватало улик.
– Мотив был сугубо эмоциональный? – спросил Пуаро.
– Я бы сказал, да. Ревность. У него была связь с женой владельца пивной «Зеленый лебедь» в Вудли-Коммон – обычной забегаловки. Потом он вроде бы начал волочиться за другой молодой женщиной, а может, и не за одной. Феррье был порядочным бабником – из-за этого у него уже случались неприятности.
– Он удовлетворял вас как служащий?
– У меня не было особых оснований для недовольства. Феррье хорошо обходился с клиентами, работал достаточно усердно, но ему следовало бы проявлять больше внимания к своей репутации и не путаться с женщинами, стоящими, выражаясь старомодно, ниже его по положению. В результате в «Зеленом лебеде» произошла ссора, и Лесли Феррье зарезали по дороге домой.
– Как вы думаете, это дело рук хозяйки пивной или какой-то из его других женщин?
– Право, не могу сказать с уверенностью. По-моему, полиция считала мотивом ревность, но... – Он пожал плечами.
– Но вы в этом не убеждены?
– Такое вполне возможно, – промолвил мистер Фуллертон. – «Не встретишь фурии страшней ревнивой бабы». Это часто цитируют в суде, и иногда не без оснований.
– Но мне кажется, вы не вполне уверены, что это относится к данному случаю.
– Ну, скажем, я бы предпочел большее количество улик. Как, впрочем, и полиция. Те, которые имелись в наличии, прокурор счел недостаточными.
– Значит, мотив мог быть совсем иным?
– О да. Можно было выдвинуть на обсуждение несколько теорий. Молодой Феррье не обладал твердыми нравственными устоями. Он был недурно воспитан, его мать – вдова – очень приятная женщина. А вот отец был личностью куда менее удовлетворительной. Он несколько раз попадал в серьезные переделки, так что жене с ним крупно не повезло. Наш молодой человек некоторым образом пошел в отца. Один или два раза он связывался с весьма сомнительной компанией. Я предупреждал его, что эта публика занимается противозаконными сделками. Откровенно говоря, я не стал бы держать у себя Феррье, если бы не его мать. Конечно, он был молодым и способным парнем, и я надеялся, что мои предупреждения подействуют. Но за последние десять лет преступность среди молодежи резко возросла.
 
– Думаете, с ним мог разделаться кто-то из его сомнительных друзей?
– Это вполне возможно. Связываясь с подобными людьми, вы всегда подвергаете себя опасности. Малейшее подозрение, что вы собираетесь на них донести, – и нож между лопатками вам обеспечен.
– Никто не видел, как это произошло?
– Никто. Это вполне естественно. Тот, кто проделывает такую работу, должен принимать все меры предосторожности – алиби в нужное время и в нужном месте и так далее.
– Все же кто-то случайно мог это видеть. Например, ребенок.
– Ночью? В окрестностях «Зеленого лебедя»? Это едва ли вероятное предположение, мосье Пуаро.
– Девочка, – настаивал Пуаро, – которая могла это запомнить. Допустим, она возвращалась домой от подруги, живущей неподалеку, и что-то заметила из-за изгороди.
– Право, мосье Пуаро, у вас слишком живое воображение. То, что вы говорите, представляется мне абсолютно невозможным.
– А мне нет, – возразил Пуаро. – Дети многое замечают и часто оказываются в самых неожиданных местах.
– Но, приходя домой, они рассказывают о том, что видели.
– Не обязательно. Они могут не быть уверенными, что именно они видели. Особенно если это их напугало. Дети не всегда рассказывают дома о несчастных случаях на улице или инцидентах, связанных с насилием, свидетелями которых им довелось быть. Они умеют хранить секреты. Иногда им нравится ощущение, что они владеют тайной.
– Но матерям-то они все рассказывают, – запротестовал мистер Фуллертон.
– Я в этом не уверен, – покачал головой Пуаро. – Знаю по опыту, что дети утаивают от матерей очень многие вещи.
– Могу я узнать, почему вас так интересует дело Лесли Феррье? Насильственная смерть молодого человека, увы, не редкость в наши дни.
– Я ничего о нем не знаю, но хочу знать, потому что его насильственная смерть произошла не так уж давно. Это может быть важным для меня.
– Не могу понять, мосье Пуаро, – резко произнес мистер Фуллертон, – что привело вас ко мне и что именно вас интересует. Не можете же вы подозревать связь между гибелью Джойс Рейнольдс и убийством молодого человека, косвенно замешанного в преступной деятельности, происшедшим годы тому назад.
– Когда стремишься добраться до истины, подозревать можно все, – отозвался Пуаро.
– Простите, но во всех делах, касающихся преступлений, необходимы прежде всего доказательства.
– Возможно, вы слышали, что Джойс заявила в присутствии ряда свидетелей, будто собственными глазами видела убийство.
– В таком месте, как это, – ответил мистер Фуллертон, – слышишь любые сплетни. Если в их основе и имеются подлинные факты, то они доходят до вас настолько преувеличенными, что едва ли заслуживают доверия.
– Безусловно, – кивнул Пуаро. – Насколько мне известно, Джойс было всего тринадцать лет. В девятилетнем возрасте она могла видеть, скажем, как автомобиль сбил человека, как ночью ударили кого-то ножом или как задушили учительницу. Это произвело на нее сильное впечатление, но она никому ничего не рассказывала, не будучи уверенной, что видела на самом деле. Она могла даже забыть об этом, пока что-то ей не напомнило. Вы согласны, что такое возможно?
– Да, но мне это кажется притянутым за уши.
– По-моему, у вас здесь также произошло исчезновение девушки-иностранки. Ее звали Ольга или Соня... не помню фамилии.
– Ольга Семёнова. Да, действительно.