Божья коровка 2 (СИ)

Прощаясь, Григорьянц ему сказала:
— Позвоню, как будут новости. Ты мне тоже сообщай.
— Обязательно! — кивнул Борис. — Вы не злитесь на меня, Нерсесовна, молодого, глупого. Ведь я вас люблю…
— Иди уж! — Григорьянц вздохнула. — Герой-любовник…
В квартире Ольга бросилась ему на шею.
— Где ты был так долго? — она принюхалась. — С кем ты пил?
— С артистами отметил выступление, — соврал Борис. О встрече с членами Политбюро и споре с Сусловым, подумав, он решил не говорить.
— Я его тут жду, волнуюсь! — обиделась любимая. — А он там празднует, негодный, — она вздохнула. — Смотрела ваш концерт. Как ты выступил! Мне папа позвонил, хвалил тебя. Сказал, такого не припомнит, чтобы встал весь зал, даже Политбюро. А потом все вместе пели, даже Брежнев.
— Старался, — вымолвил Борис. — Знаешь, я наверно лягу спать. Устал, как вол на пашне.
— Ты гадкий! — сообщила Ольга. — Я надеялась, расскажешь.
— Завтра. Не сердись, любимая!
Он чмокнул ее в щечку и отправился в ванную. Несмотря на все волнения, уснул он скоро и поднялся поздно. Ольги не было. Записка на столе поведала: уехала в редакцию. Борис позавтракал, нашел припрятанные сигареты, закурил. Ольга не любила, когда он начинал дымить на кухне, и Борис обычно выходил из дома. Но не в этот раз. Курил он редко и обычно не с утра, только в этот раз не удержался. Не успел он сделать три затяжки, как раздалась трель телефонного аппарата. Загасив окурок в пепельнице, Борис прошел в прихожую и снял трубку.
— Алло?
— Здравствуй, Боря, — сказала Григорьянц. — Звоню, как обещала. Новости плохие. Все твои песни снимают из эфира, как по радио, так и на телевидении. Концерт в Кремле хотели повторить, его ведь записали, но об этом даже думать запретили. Упоминать тебя хоть где-то мельком — боже упаси. Понятно?
— Да, — сказал Борис. — Спасибо вам, Нерсесовна.
— Не за что, — она вздохнула. — Держись, Борис! Все пройдет когда-то…
В трубке раздались гудки. Борис прошел на кухню, достал из пачки сигарету, но не успел ее поджечь. Звонок раздался снова.
— Борис Михайлович? — спросила женщина в наушнике. — Беспокоят из отдела кадров редакции «Известий». Необходимо, чтобы вы приехали к нам срочно.
Он поехал. В отделе кадров немолодая женщина предложила ему сесть, а затем сказала:
— Тут выяснилось, что вас приняли на работу по ошибке. У вас ведь нет диплома об окончании художественного института?
— Нет, — подтвердил Борис.
— Без образования быть художником в редакции нельзя, — сказала кадровик.
— Вы это только разглядели? — он криво усмехнулся.
— Бывает, — она смотрела в стол. — Будет лучше, если вы напишете заявление об увольнении сегодняшним числом. Иначе — по статье.
— Понятно, — он кивнул. — Давайте ручку и бумагу…
Не прошло и часа, как Борис вышел из редакции. В его кармане лежала трудовая книжка, а кошелек пополнился купюрами — расчет с уволенным произвели мгновенно, наверное, чтоб не передумал. Борис не собирался. Бог с ней, редакцией! Денег ему хватит: на сберкнижку поступили отчисления от песен. Пусть эту речку перекрыли, но на счету скопилось много — пару лет он проживет безбедно. А дальше видно будет…
Едва вернулся под родную крышу — опять звонок.
— Борис Михайлович, из института беспокоят. Декан Петрищев, Лолий Аристархович. Тут такое дело… — собеседник в трубке явно чувствовал себя неловко. — Нам велели… — он вздохнул. — Будет лучше, если вы приедете и напишите заявление об отчислении вас из института.
— А если откажусь? — спросил Борис.
— Не сдадите сессию, — сообщил декан. — Все равно отчислят. А так вам будет легче куда-нибудь перевестись…
В голосе декана читалось, что в перевод он не верит, но спорить с ним Борис не стал. Буркнул: «Отчисляйте сами!» и бросил трубку. Подумав, он достал из бара бутылку коньяка, отнес ее на кухню, где открыл и наполнил стакан… Он допивал второй, когда из прихожей послышался звук отпираемого ключом замка. Спустя мгновение в кухне появилась Ольга. Встав за порогом, любимая вздохнула. Несколько мгновений они молчали. Борис смотрел на Ольгу. Глаза заплаканы, вид виноватый, и тот мужик, который в нем сидел, все сразу понял.
 
— Уходишь от меня?
— Как ты догадался? — удивилась Ольга.
— Элементарно, — он извлек из пачки сигарету. — Из редакции меня поперли, из института тоже. Песни запретили. Осталась лишь любимая, но они и здесь подсуетились.
— Ты не понимаешь! — выкрикнула Ольга. — Мама говорит, что ты придурок, папа — что больше не поднимешься. Растопчут и отправят на помойку. И меня с тобой. Это крах всего!
— Поэтому меня и нужно бросить? Все забыть, что между нами было? Черт с ним, институтом и работой! Выстоим, пробьемся. Не такое люди переживали. Главное, мы будем вместе.
— Борис, не надо! — Ольга всхлипнула. — Я тебя люблю! Но папа рассказал мне все… Да как ты мог! Ругаться с Сусловым… Ты обо мне подумал?
— Никогда не забывал, — он чиркнул спичкой и пыхнул дымом. — Считал, что у меня есть близкий человек, который будет рядом и в беде, и радости. Но я в тебе ошибся. Когда-то жены декабристов последовали за мужьями в каторгу…
— Ты не декабрист! — зло выплюнула Ольга. — Дурак самовлюбленный!
— Дурак, согласен, — Борис кивнул. — Ладно, собирайся. Но вещи выносить я помогать не стану.
— Сама управлюсь! — сообщила Ольга. — Со мной машина, на площадке ждет водитель.
Она ушла.
— Скатертью дорога! — отсалютовал ей стаканом Борис.
Он просидел на кухне, пока в прихожей не захлопнулась входная дверь. Тогда он встал и вышел в зал. Здесь всюду наблюдались последствия поспешных сборов. Распахнутые дверцы шкафа, выдвинутые ящики секции. На столе лежал оставленный Ольгой ключ от квартиры. Он аккуратно все закрыл, затем перешел в спальню и навел порядок там. Вернувшись в кухню, наполнил коньяком стакан, опустошив бутылку. Душа саднила. Хрен с ними — песнями, работой и учебой! Но Ольга… Сломали девочку, не устояла. А он считал, что у них любовь…
— Что, Божья Коровка? — спросил, подняв стакан перед собой. — Тебя опасно трогать? Ты грозный, да? Склевали, даже не поморщившись. С чего ты взял, что можешь изменить историю? Букашка… Ведь монах сказал, что должен выдержать испытание мирскою славой. А ты сумел? Крутился, угождал начальству, воровал чужие песни… И сильно это помогло? Мудак…
Опорожнив стакан, он сел за стол и закурил. Коньяк подействовал — веки стали опускаться. Загасив окурок, Борис поднялся и потащился в спальню. Там рухнул на постель как был, в одежде, и забылся.
В последующие дни он пил. Утром просыпался, приводил себя в порядок, насколько это позволяло состояние, одевался и отправлялся в магазин. Покупал закуску: пельмени, колбасу, сыр, хлеб и яйца. Готовить что-нибудь другое не было желания. Еще брал водку. Он из прошлой жизни помнил, что коньяк при длительном запое убивает человека. Так погиб, к примеру, замечательный актер Владислав Галкин, который очень нравился Борису. А водки можно выпить литр и не сдохнуть. Ну, если не больной…
Сколько это продолжалось, Борис не помнил. Время будто слилось в один непрекращающийся день с перерывами на сон… К нему никто не приходил и не звонил по телефону. Для всех он перестал существовать. Жизнь потеряла смысл, поэтому Борис и пил. А затем случилось то, что и должно было произойти. Бориса стали навещать кошмары. Последний оказался просто жутким. Он лежал навзничь на сырой земле, неподалеку виднелась свежевырытая могила, и несколько чертей тащили его в эту яму. Борис орал и отбивался, но яма приближалась, и он успел заметить, как оттуда скалится череп. И этот череп был его…
Очнулся он поту, весь мокрый. Встал, принял душ, оделся и прошел на кухню. Там просидел до самого утра. Курил, пока не рассвело. Вернуться в спальню было страшно. Он боялся, что кошмар опять придет…
Позавтракав, он устроил генеральную уборку в запущенной квартире. Стер всюду пыль, помыл полы. Собрал и вытащил в прихожую опустошенные бутылки. Их набралась внушительная батарея. Почесав в затылке, Борис переоделся и вышел из квартиры. У гастронома он заметил двух алкоголиков. Они стреляли деньги у прохожих, но по лицам было видно, что без особого успеха.