Зимняя бухта

— Не хватает одной цифры. Надо выбрать одну из девяти — я помню, что это точно не ноль.
— Сам ты ноль, — сказал я и обманным маневром нанес ему удар по плечу прямой левой. Он парировал. Так мы боксировали всю дорогу к метро на Санкт-Эриксплан.
Мы уселись в поезд и на «Централене» сделали пересадку на тринадцатую линию. Смурф без остановки говорил о тех девчонках на скалах.
На станции «Марияторгет» в вагон сели четверо скинхедов в высоких черных ботинках на шнуровке и в черных джинсах. Вагон был полупустой, места навалом. Но они направились к нам. Все четверо в белых футболках, у одного на плече красовался шведский флаг размером со спичечный коробок.
Самый большой, тип с бицепсами толщиной с мои бедра, устроился рядом со мной и взялся за поручень под окном, упершись локтем прямо мне в грудь. При этом на меня он даже не смотрел.
Смурф сидел напротив, рядом с ним шаталось нечто длинное с родимым пятном на щеке. Еще двое встали в проходе. Долговязый повернулся к Смурфу и указал на меня длинным пальцем:
— Твой приятель?
— Да, — еле слышно прошелестел Смурф — будто нитка упала на пыльный пол.
Верзила пристально рассматривал меня. Глаза у него были неподвижные, мертвые — как у коммандос. Не знаю, где они их берут. Может, такие глаза им раздают, когда они еще только учатся, вместе с удлинителем члена и книжкой о том, как поднять самооценку, онанируя в компании.
— Нечего тебе якшаться с черномазыми, — сообщил длинный Смурфу, все так же пристально глядя на меня. — Водись лучше с такими как ты. Черномазые пусть убираются отсюда. А ты — наш, ты швед.
— Я тоже швед, — услышал я свой голос — будто землеройка пропищала.
Мне в солнечное сплетение врезался локоть, и я почувствовал себя проколотым шариком. Громила, что сидел рядом, убирал локоть не сразу. Длинный притворился, будто ничего не заметил, и положил руку Смурфу на плечо.
— Подумай-ка. Ты швед. Не забывай об этом.
Скинхеды вышли на остановке «Хорнстулль». Мы со Смурфом молчали до тех пор, пока двери не закрылись и поезд не тронулся с места.
— Говнюк, — сказал я.
— Да вообще, — согласился Смурф. — Говнюк сраный. Ты видел того, в проходе?
— Нет. Гамадрил заслонил.
— У него был выкидной нож, «стэнли». Я думал, они нас порежут.
— Может, и нет, в вагоне же еще люди.
— Сука. Вот сука подлая.
Смурф ударил себя кулаком по ляжке.
— Хотя их можно понять. Вокруг столько черномазых развелось! И все лезут к нашим девчонкам.
— Смурф, — напомнил я. — Смурф, я же черномазый.
— Да ну, какой ты черномазый. Ты швед.
— Мой папа — черный.
— А мама — шведка. Шведее ее только майский шест.
— Мой папа — черный. Я — самый настоящий черномазый.
— Никакой ты не настоящий черномазый. И говоришь, и ведешь себя как швед. А в счет идет только это. Ты сейчас домой?
— Нет, я к бабушке.
Смурф кивнул.
— Я за тобой заеду около восьми.
На «Аспудден» я вышел. Когда двери закрылись, Смурф встал перед окном и кинул мне зигу. Наверняка думал, что это смешно.
  
6
 
Братья, о братья, такова дружба!
Была зима; мы учились в четвертом классе. Когда лед между Аспудденом и Броммой трескался, льдины становились так малы, что ходить по ним было невозможно.
Но когда лед оставался сплошным, бывало полегче. Льдина обрастала по краям ледком, на который получалось поставить ногу. Прыгая с льдины на льдину, можно было быстро перебраться на другой берег.
Однажды мы прыгали так возле Линдхолъмена, и я свалился в воду. Одежда медленно пропиталась влагой и тут же отяжелела, тяжесть потянула за ноги вниз. Вниз, вниз. Я попытался ухватиться за край льдины. Со стороны города шла лодка.
Я ее до того не видел. Лодка быстро приближалась. Времени было, может, около половины четвертого, уже стемнело. Помню, я думал: сегодня понедельник.
Я утону в понедельник, думал я.
И тогда Смурф лег на лед.
Распластался на животе, протянул руку. «Хватайся!» — заорал он и стащил с руки варежку. Я схватился за его руку. Она была теплая, большая, и Смурф вытащил меня. Мы отползли от трещины, отдохнули и бросились бежать, и тут за спиной у нас прошла лодка. Лед крошился под стальным винтом, а я думал: сегодня понедельник, и я не утонул. 
 
Сестры, о сестры, такова дружба!
Я зашел в квартиру. Бабушка лежала на диване в гостиной. Накрыла лицо фартуком и храпела. Ткань поднималась надо ртом при каждом выдохе. Во сне бабушка что-то бормотала.
Я прошел к себе, упал на кровать и закрыл глаза локтем.
Нахлынули фантазии. Все равно что войти в универмаг, в дверь, которую даже не надо открывать. New York, here I come! [2]
Я иду по Центральному парку, направляясь к планетарию. На лужайке молодой человек в широких штанах на подтяжках — голый до пояса, с накладным носом — жонглирует четырьмя мячиками. Женщины в шортах, тонких футболках и с плеерами парами пробегают мимо меня. В мою сторону поглядывает полицейский. Жарко. На скамейке сидит девушка в платье в диагональную полоску; солнечные очки на голове, как обруч. Девушка лижет мороженое в вафельном рожке. Я сажусь рядом. Между нами с метр пустой скамейки, однако девушка отодвигается еще дальше. Полицейский смотрит на нас, покачиваясь с пятки на носок, вперед-назад. Дубинку он держит за спиной, обеими руками.
— Мы не встречались в Стокгольме? — спрашиваю я.
— А ты швед? — Девушка отвлекается от мороженого.
— Ты же слышишь.
— Ну да.
— Я приехал в Нью-Йорк играть в спектакле.
— В каком?
— «Отелло».
— А. — Девушка высовывает большущий язык и снова принимается за мороженое.
— Ну и язык у тебя. Прямо огромный, — замечаю я.
— Собрался говорить гадости — иди с миром.
— Я не хотел тебя обидеть. Я только хотел сказать — он такой красивый! Большой и красивый.
— У меня красивый язык? — Девушка хохочет. — Ну ты даешь.
— Это же правда! Невозможно красивый. И большой!
Девушка роняет мороженое на асфальт, встает, надевает очки как положено и идет прочь.
— Где ты живешь? — кричу я ей вслед.
Девушка останавливается, оборачивается, качает головой и идет дальше.
— Где ты живешь? — Я рысью бегу за ней.
Мы проходим мимо полицейского. Кожаный ремешок дубинки обернут у него вокруг указательного пальца, полицейский вертит ею в воздухе, дубинка крутится, как пропеллер.
Я проснулся оттого, что надо мной стояла бабушка: руки в карманах фартука, волосы в беспорядке.
— Вы что вытворяете? — спросила она.
— А что?
— Не прикидывайся. Вас видели на Стенкильсгатан.
— А что? — повторил я, с трудом возвращаясь из Нью-Йорка.
— Астрид видела, как вы украли лодку.
Я сел.
— Ты вообще о чем? Не понимаю.
— Я говорила, на каких условиях ты можешь жить здесь?
— Не понимаю, о чем ты.
— Астрид видела, как вы сняли каяк с крыши машины и убежали в лес.
— Вот оно что, — пробормотал я. — Каяк.
— Не пытайся выкрутиться.
— Мы сидели на берегу, разговорились с одной парой. Они рассказали, что не могут снять свою лодочку с крыши машины, потому что женщина вывихнула палец.
— Не выкручивайся. Лучше повтори, на каких условиях тебе можно жить у меня.
— И мы предложили, что сходим им за лодкой. Что тут такого?
— Условия таковы: ты не ввязываешься во всякие мутные дела. Забыл?
Я встал.
— Бабушка, мы просто принесли им лодку. Они нас сами попросили. Ты что, не веришь?
На матрасе, где я лежал, осталась ямка. И прямо посреди нее — пучок сотенных купюр. Бабушка схватила их, поднесла к моему носу.
— А это что такое, позволь спросить?
Она смотрела прямо на меня, качала седыми кудрями.
— За все лето ты даже не попытался найти работу. Ни единого раза. И тут вдруг… — Она пересчитала. — Пятьсот крон! Столько вы выручили за лодку?